Банкир

То ли оттого, что вкус сивухи напрочь перебил кайф от благородной «смирновки», то ли еще отчего… Вдруг неожиданно из глубины души поднялась горькая, разрывающая сердце обида — и на баб, с которыми хороводил, и на людей, тупых и злобных, и на всю свою нескладушную, незадавшуюся жизнь… Кащеичу вдруг стало так жалко себя, что он едва не сел прямо в мокрый ноздреватый снег и не зарыдал в голос… А ноги вдруг стали ватными и тяжелыми, в горле застрял какой-то ком… Нет, блевать он не хотел, от спиртного его никогда не воротило… Разве что от жизни… А еще больше захотелось забраться в какой-нибудь закуток в одном из этих домишков, прилечь да и заснуть, в тепле и покое… Он бы так и сделал, да уж очень боялся Назара… Этот мент был правильным только тогда, когда хотел, но на то, что не станет он лепить пацановое сигаретное дело, он надеялся… Ему бы только месячишко пока продержаться, а там уж и тепло станет в здешних краях… Приработки пойдут, винища — вдоволь, и поесть будет что… А сейчас нужно идти, получать по морде…

Заметив впереди здоровенную фигуру в спортивном костюме, Кащеич попер прямо на нее, не разбирая дороги… Чуть в стороне и сзади маячил еще один, этот может и по котелку наварить, да чего уж… Семь бед — один ответ…

Рассмотреть приближающуюся спереди фигуру мешал какой-то туман, застилавший глаза. Кащеич облизал пересохшие разом губы и вдруг понял, что это… слезы… Его слезы.

— Эй, земеля, — прокашлял он, и собственный голос показался звучащим из пустой глубокой ямы, — ты бы курева подогнал, что ли! — Внезапно Кащеич почувствовал прилив сил, даже какой-то азарт, даже какой-то неведомый прежде кайф — то ли собственный голос придал ему храбрости, то ли сознание того, что сам капитан стоит на стреме со стволом и придет отмазывать, если его вдруг начнут месить смертным боем… — Ну ты че, чушок, не расслышал, что ли? — произнес он наглее и увереннее.

Тяжелый десантный нож, брошенный с огромной силой, перерубил шейные позвонки; клинок вышел спереди, через горло… Снег полетел навстречу, навалился на Кащеича неподъемной тяжестью. Окрасившая его кровь казалась черной.

— Как огурчик. — «Спортсмен» подошел сзади, вытянул клинок, обтер о лохмотья бродяги, спрятал в ножны под курткой.

— Это вроде бомжара… Точно — не при делах. Овца. Может, зря? — произнес тот, что маячил спереди.

— Не мямли. «Зря» в нашем деле не бывает. Шатается лишний человек, а чего шатается на ночь глядя? Без людей — оно спокойнее.

Саша Шмаков вышел на окраину Лазурного. Людей видно не было.