Бандитский век короток

Гром говорил и говорил, заговаривал в себе рвущуюся наружу боль, когда неожиданно понял, что сжимает в объятиях труп. Он нежно поцеловал соленые от крови и слез губы Светланы, и пришла к нему черная усталость. Едкий дым заполз в легкие, туманя сознание.

Гром очнулся и увидел над собой одинокую звезду в облачной полынье. Отравленные, обожженные легкие саднило при каждом вдохе. Олег растирал ему грудь и лицо мокрым снегом и кричал что-то на ухо.

— Не ори, — строго сказал ему Алексей и, с трудом поднимаясь на подгибающиеся ноги, спросил: — Ты, что ли, меня вытащил?

Покрытый копотью, чумазый, как черт в аду, Олег радостно кивнул.

— Понятно. — Гром ещё некоторое время бессмысленно таращился по сторонам, оглядывая пылающий особняк, затем, выйдя из ступора, резко повернулся к Олегу: — Где Ольга?!

— Да не волнуйся ты, дядь Лёш, всё в порядке.

— Ага. Ладно. — Виски огненными обручами сжимала боль. Гром попытался сосредоточиться и обернулся к сбившимся в испуганную стайку, кое-как одетым девушкам: — Значит, так, дамы. Лавочка закрыта, все свободны. Бывшим хозяевам и клиентам передайте привет от Грома. Скажите им, что я приду за всеми по очереди.

Сидя на заднем сиденье Олеговой «копейки», резво уносящей их от пылающих руин «Красного фонаря», Алексей баюкал в своих объятиях лежащую рядом Олю, чей обморок перешел в беспокойный сон. Вывернув шею, смотрел через заднее стекло на багровое зарево и думал о том, что началась последняя, самая главная в его жизни война.

Борису Израилевичу Кацману уже третью ночь подряд снилась церемония вручения Нобелевской премии. Будто идет он, Борис Израилевич, по белому подиуму, под рукоплескания многочисленных коллег, восхищенно взирающих на него снизу вверх. И будто подходит Борис Израилевич, освещаемый вспышками блицев, к высоченной трибуне, вершина которой теряется в облаках, и трубный глас вещает: «За неоценимый вклад в развитие медицины…», — а дальше вдруг страшный грохот. И сразу истаяли, пропали и подиум, и восхищенная толпа. Борис Израилевич проснулся в своей спальне, сел в кровати и помотал седой головой, отгоняя последние отблески чудного виденья.

Старый доктор неспешно надел халат, стараясь не шаркать тапочками, спустился по узкой лесенке со второго этажа своего нового дома. Вновь послышался неясный шум, и теперь Кацман испугался. Не за себя, он был уже стар, а за свой новый дом. Он всю жизнь мечтал иметь свой дом. Белый, двухэтажный, с балконом-галерейкой.

В этот городок он приехал в начале шестидесятых, по распределению, с дипломом детского врача, на котором еще не высохла типографская краска, стареньким фибровым чемоданчиком и БОЛЬШОЙ МЕЧТОЙ. Однако социалистическая действительность словно смеялась над Борисом Израилевичем.