Бандитская губерния

— А я ей и говорю: пошли, дескать, к хозяйке, у нее из-под двери дым сочится…

— А она что? — уже изнывал от такого дознания околоточный надзиратель.

— А она, вот тоже, как и вы, спросила. — Ефимка уважительно посмотрел на Петухова: — Пошто, дескать, ты ко мне приперся, а не к жильцам домовым?

— А ты?

— А я ей, как и вам щас только что, ответил… — сказал Ефимка и опять замолчал.

— А что ты Наташке ответил-то? — сдерживая смех, спросил из своего угла Воловцов.

— Да то же, что вот и ему, — повернулся к Ивану Федоровичу дворник, кивая в сторону околоточного, — что, дескать, к домовым жильцам не достучишься, они-де рано вставать не привыкшие…

— Что дальше? — спросил Петухов.

— Дальше Наташка одеваться стала…

— Ну, оделась она, и что потом?

— А потом мы пошли… — ответил, как само собой разумеющееся, Ефимка.

— Куда?

— В дом, — ответил Ефимка и замер в ожидании нового вопроса.

— Вошли в дом, что дальше? — Петухов уже нервничал настолько, что, казалось, еще немного, и он изойдет пеной нервического припадка.

— Поднялись, прошли на кухню и подошли к двери фатеры хозяйки.

— И?

— И увидели из-под двери дым, — сообщил Ефимка с таким видом и таким тоном, будто только что разгадал все загадки египетских пирамид.

Из угла, где сидел Воловцов, послышалось не то хрюканье, не то последние хрипы висельника. Петухов поднял голову и посмотрел на московского гостя. Тот был вполне серьезен и внимателен. Словом, то, что судебный следователь по наиважнейшим делам Департамента уголовных дел Московской Судебной палаты Иван Федорович Воловцов едва сдерживает готовый вырваться наружу смех, околоточный надзиратель не заметил. Иначе мог произойти неприятный конфуз…

— Дальше…

— Чо?

— Что вы делали дальше? — повторил вопрос Петухов.

— Мы стали стучаться в дверь.

— И?

— Не достучались…

— Вам никто не открыл?

— Нет, не открыл, — ответил Ефимка. — Тогда Наташка мне сказала: бежи, мол, в участок. Я и побег…

— Слава тебе, Господи, — выдохнул Петухов. — Неужто свершилось? — Он какое-то время смотрел на Ефимку, как смотрят на лучшего друга, который спас вас от дикого зверя или вражьей пули. Еще так иногда смотрят, когда прощаются навсегда на перроне вокзала с любимым человеком. Благодарность провидению, что дознание с дворником закончилось, было у Петухова неисчерпаемым и безграничным. Не будь сидящего в уголке Воловцова, он, наверное, исполнил бы сейчас «Застольную арию» из «Травиаты» Джузеппе Верди:"

"Высоко поднимем все кубок веселия,и жадно прильнем мы устами.Как дорог душе светлый миг наслаждения.За дворника выпьем его[1]…— Слава богу, — повторил околоточный надзиратель, искоса глянув на московского гостя, притулившегося в уголке.