Бандеровский схрон

– Товарищ капитан, они уходят! – выкрикнул он и принялся бить прицельными очередями, сопровождаемыми заковыристыми татарскими ругательствами.

За околицей простирался луг, заросший высокой травой. Местность понижалась, выходила к речке, петляющей по равнине.

Эти двое еще не потеряли надежду уйти. Мужчина держал женщину за руку, волок за собой. Она потеряла автомат, спотыкалась. Он оборачивался, стрелял с одной руки, что было неудобно и малоэффективно. Они пробежали не больше ста метров.

Файдулин был метким стрелком. Первой упала женщина. Вагизу было видно, как пули, выпущенные им, вырывали клочья шерсти из вязаной кофты. Мужчина повалился перед ней на колени, тут же вскочил, пылающий бешенством, с автоматом у живота, готовый потрошить ненавистных оккупантов. В этот момент меткая пуля и проделала дырку в его черепе.

– Волков, Малашенко, остаться, проверить двор! – приказал Кравец.

Остальные бросились на склон, увязая в траве, сгрудились над мертвыми телами, озадаченно чесали затылки. Файдулин, конечно, все сделал правильно, и все же противно убивать женщин, пусть они и сами готовы тебя прикончить.

Она лежала с подвернутыми ногами, разбросала руки. Звериная тоска застыла в искаженном лице. Пепельные волосы разметались по траве.

У мужчины была срезана верхняя часть черепа. Но порода угадывалась даже на мертвом лице. Лет сорок, скуластый, гладко выбритый. Мертвые глаза источали пронзительный ясный холод. Они лежали рядышком, словно прилегли на минутку.

– И жили они недолго и несчастливо, – заявил остряк Овчинин.

– Может, и счастливо. Откуда ты знаешь? – проговорил Газарян и пожал плечами. – Но недолго, факт.

– Знакомая морда, – заявил Кравец. – Совсем недавно я ее видел в каком-то личном деле или ориентировке.

– Да, удачно мы зашли в эту хату, – с усмешкой выдал сержант Овчинин. – Товарищ капитан, вы и вправду думали, что нас тут молоком напоят?

– Ладно, хоть не убили, – проворчал Файдулин.

– Вспомнил! – Кравец довольно оскалился.

– И я, – похвастался Овчинин. – Господин Сташевич собственной персоной. Был куренным атаманом в Загорьевском кусте. Сволочь бандеровская. Два года зверствовал в батальоне «Нахтигаль», вешал евреев и поляков. Потом ушел на вольные хлеба, заразился идеей самостоятельной Украины. Банду его разбили в пух и перья, сам бежал. Видимо, баба у него жила в этом селе, и он неровно к ней дышал. Может, в гости зашел или с собой увести хотел. Да и баба к нему, похоже, благоволила. Бывает такое. – Овчинин пожал плечами. – Мужчина видный, фанатичный борец за самостийность, мать его за ногу.

– Кто-нибудь понимает, что такое украинская самостийность? – проворчал Файдулин.