Банда Кольки-куна

Пусть и наши купцы будут как жиды.

Лыков слушал и поражался. В голове бывшего пленного сложилась дикая программа, смесь из здравых мыслей и детского лепета.

— Так. А войско куда денешь? Офицеров, военных чиновников?

— Войско нужно, — уверенно заявил атаман. — Без него нас враги подчинят. Им государство, которое по совести живет, как нож острый.

— Это почему?

— Потому. Увидят ихние мужики, как у нас все устроено, и захотят так же у себя сделать.

— Значит, войско оставляем. А полицию?

— Полицию к лешему! Народ сам разберется с ворами. Кого поймаем на воровстве, тому левую руку отрубим и отпустим. И тюрьмы станут не нужны.

— А почему левую?

— Как почему? Захочет вор после этого ремеслом овладеть, чтобы честным трудом содержать себя, а у него правая рука осталась!

— С убийцами что намерен делать?

Атаман насупился:

— За умышленное, да еще с корыстной целью — казнить. Говорят, в Англии таких вешают. Вот и мы будем вешать.

— Ну, в целом картина ясна, — вздохнул Алексей Николаевич. — Непонятно, как вы всего этого добиться хотите. Ввосьмером.

— Революцию надо сделать, и весь сказ.

— Как?

— Алексей Николаич, в жизни вообще-то все просто, — терпеливо, как маленькому, стал объяснять Куницын. — Сложного почти ничего нет. Так же и с революцией. Мы сагитируем мужиков. Весь Петербургский гарнизон из них же и состоит. Объясним им, как надо по правде жить. А тут как раз война кончится, и армия обратно сюда поедет. Ей несправедливости тоже надоели. Вооруженный народ, понимаешь? Когда еще такое будет? Наш лозунг: жизнь без начальства и податей. Да каждый труженик под ним подпишется!

— Что будешь делать, если власть тебе без боя не сдастся?

— Само собой, что не сдастся, — согласился атаман. — Придется ее свергать.

— Тогда без кровопролития не обойтись. Понимаешь это?

— Понимаю. Тут, Алексей Николаич, и есть самый сложный для нас вопрос. Мы промеж себя уже которую неделю спорим. На пароходе еще начали, никак не доспорим. Ведь часть солдат откажется к нам переходить. Присяга, то да се. Задурят им голову офицеры. Как с ними быть? Не знаю.

— А городовые чем хуже? Они тоже все из мужиков.

— И городовых жалко, — не стал спорить Колька-кун.

— А офицеров нет? Они не люди?

— Офицеры служат злому делу. Пусть или отойдут, или…

— Да почему же злому? Не так все просто, как ты видишь!

— Э-э, Лыков… Я же тебе говорю: все в жизни просто и не требует никаких особых размышлений.

— Докажи!

— А докажу. Ты девятого января был в Петербурге?

И Алексей Николаевич сразу сник.

— Ну был.

— Чем занимался? В народ стрелял или как?

— Нет, не стрелял.

— А если бы велели?

— Отказался бы.

— Ага. Совесть-то еще есть, да?

— Навроде того.

— Врешь, Алексей Николаич, нет в тебе совести. Это как с голодом в девяносто первом году.