Банда 5

 — До чего вкусна... Вы меня извините, Иван Иванович, но мне так хочется жену угостить... А?

— Не надо, — поморщился Сысцов. — Там, в сумке, достаточно... Значит, мы договорились, Павел Николаевич, что о моем визите к вам никому не будет известно?

— Могила! — заверил Пафнутьев. — Я буду молчать как железобетон.

— Хорошо. — Сысцов поднял с пола сверток и начал медленно разворачивать его. — Вы уже выпили, — проговорил он, искоса взглянув на Пафнутьева, — закусили... Поэтому я могу перейти к делу.

— У вас такое дело, что...

— Да, Павел Николаевич, у меня такое дело, которым можно заниматься только после того, как хорошо выпьешь и хорошо закусишь. Не ранее. Но и не позже.

С этими словами Сысцов сбросил наконец на пол мятую газету и поставил на стол небольшую баночку с завинчивающейся крышкой, в каких обычно бывает майонез, горчица, хрен и прочие приправы к хорошей закуске. Но на этот раз в баночке плескалась красноватая жидкость и, как успел заметить Пафнутьев, в этой жидкости плавало что-то бесформенное, сгусток не то темного, не то красноватого, не то белесого вещества.

— Что это? — спросил он, не решаясь взять в руки баночку, которая почему-то произвела на него жутковатое впечатление.

— Глаз, — ответил Сысцов.

— Человеческий глаз.

— А почему он там? — спросил Пафнутьев в полной растерянности. Вопрос был совершенно наивным, но другого у него не нашлось, другие слова не подвернулись.

— Его туда поместили.

— Так, — крякнул Пафнутьев и на некоторое время замолчал. Он молча переводил взгляд с недопитой бутылки «Долгорукого» на недоеденную рыбу. Потом в поле его зрения опять возникла эта странная баночка с плотно завинченной крышкой. Вообще куда бы ни смотрел Пафнутьев, взгляд его неизменно возвращался к этой посудине, из которой смотрел на него печальный человеческий глаз. Взять баночку в руки, внимательнее рассмотреть ее содержимое он все еще не решался, да в этом и не было надобности.

Чувствуя, что пауза затянулась, Пафнутьев не придумал ничего лучшего, как взять приземистую бутылку и наполнить рюмки. Чокаться не стал, сочтя эти формальности излишними, и чуть ли не одним большим глотком опрокинул водку в себя. Сысцов последовал его примеру. Пафнутьеву это понравилось, получилось так, будто они выпили за упокой неизвестного человека, хозяина этого плавающего в кровавой жидкости глаза.

— Вы знаете этого человека? — спросил Пафнутьев, кивнув в сторону баночки, которую Сысцов наконец догадался убрать со стола и поставить на подоконник.

— Его уже нет в живых? — спросил Пафнутьев и только тогда понял, что опять сморозил что-то глуповатое. — Простите... Я хотел спросить — вы знаете все, что с ним произошло?

— Ничего не знаю. Поэтому я здесь.