Банда 5

Я не знаю людей, которые поручили мне провести переговоры с Сысцовым.

— И так, значит, бывает, — кивнул Пафнутьев.

Огородников явно ускользал, выворачивался из, казалось бы, железных пафнутьевских объятий. И тот готов был отступиться, чтобы подготовиться к новой атаке через несколько дней, но его внимание опять привлекли пальцы рук, лежащих на плотном животе Огородникова. В его позе, в словах чувствовалось превосходство, если не пренебрежение. Не надо бы ему так по-хозяйски разваливаться в кресле, не надо бы ему принимать такие вот вызывающие позы, Пафнутьев этого не любил. Что-то громоздкое, угловатое начинало ворочаться в его груди, и доходило до того, что он попросту терял самообладание, впадая в гнев и неистовство.

— Если у вас вопросов больше нет...

— Хорошо, — сказал Пафнутьев, поднимаясь. — Очень хорошо. Я чрезвычайно благодарен вам за пояснения, за то, что вы нашли время принять меня и ответить на глупые мои вопросы.

— Что вы, что вы! — воскликнул Огородников, поднимаясь из кресла. Что-то не понравилось ему в словах Пафнутьева, что-то его насторожило.

И тут произошло нечто неожиданное. Пафнутьев бухнулся перед Огородниковым на колени и, упершись в ковер ладошками у самых ног адвоката, даже голову склонил, чтобы подробнее рассмотреть блестящие черные туфли Огородникова. Он провел пальцем по лакированной поверхности туфли, смахнув тонкий слой городской пыли, которая никак не могла остаться, если бы Огородников действительно возился с отвалившейся подошвой. На обеих туфлях пыль была совершенно одинакова, а на боковой поверхности подошв не просматривалось никаких следов клея.

Видя ползающего в ногах Пафнутьева, видя его склоненную голову и нескладно изогнутую в поклоне фигуру, Огородников явно растерялся.

— Павел Николаевич, что вы... Павел Николаевич...

— Что и требовалось доказать, — сказал Пафнутьев, поднимаясь и отряхивая невидимые пылинки с колен. — Дорогой и многоуважаемый Илья Ильич.

— Простите, но я ничего не понимаю!

— Это радует! — воскликнул Пафнутьев почти весело и покинул контору Огородникова, оставив того в полнейшем недоумении.

Впрочем, в душе адвоката было не только недоумение, в него начал просачиваться самый обыкновенный страх. Когда Огородников не понимал происходящего, когда события выходили из-под его контроля, он знал наверняка — это плохо.

Жестянщик и Забой к двум часам были уже дома и тут же включили телевизор. Сообщение о Петровиче они прослушали молча, не произнося ни слова. И портреты его посмотрели, и слова диктора выслушали молча. И лишь, когда передача закончилась, Жестянщик и его друг Забой посмотрели друг на друга.

— И что скажешь? — произнес наконец нервный и несдержанный Жестянщик.

— Да, Петрович предупреждал.