Багровые ковыли

Но имя Рябушинского, «отца русской буржуазии», известного контрреволюционера, осевшего теперь в Париже…

Мешочки с закладами и вынутые из них предметы уже не умещались на узком столе, и Левицкий стал укладывать их на пол, на пятачок, образованный расступившимися людьми.

– Что это? – спросил Юровский, подняв один из мешочков и рассматривая номер. – Написано-то не сейчас… Вот и дата: четырнадцатый год. Почему не учтено?

– Это заклады, – пояснил честный Левицкий. – Сданные в Ссудную палату драгоценности… под оплату за хранение, – пробормотал он. – А четырнадцатый год… видите ли, началась война и…

– Ладно! – снисходительно бросил Юровский. – Откройте-ка этот, нижний, ряд.

На свет извлекли иконы. Тускло замерцали жемчуг, бирюза… Отбрасывали отблески серебряные ризы, прорезанные методом тончайшей распиловки.

– А эти предметы культа храните до возвращения старой власти? – торжественно спросил Юровский. – Патриарха Тихона, значит, мы арестовываем за пропаганду, а иконки для него храним?.. Вот такое, значит, советское учреждение Гохран!

Из ящичков и мешочков тем временем «контролеры» стали извлекать жемчужные ожерелья, броши, кольца с камнями, заколки, столовое серебро – словом, всякую фамильную дребедень, которую богатые русские семьи хранили, передавая из поколения в поколение. Левицкий стоял растерянный и тяжело вздыхал, глядя, как «контролеры» потрошат один сейф за другим.

– Так… Это, говорите, Шаляпина? – бормотал Юровский, перебирая драгоценности.

– Народного артиста Республики, – вставил Старцев.

– Ну да, ну да… А это, значит, Спесивцевой, которая в эти самые минуты пляшет в Париже для буржуазной публики… А это?

«Молчи! – хотел подсказать Старцев. – Или ляпни что-нибудь подходящее. Ну там, академика Павлова… дочерей Менделеева… Соври! Разве не понимаешь, с кем имеешь дело?»

Левицкий заглянул в свою бумажку.

– Это купца Рябушинского Павла Павловича, – почти шепотом произнес он. – Было сдано… Обязаны хранить.

– Вы слышали? – победоносно спросил Юровский, оглядывая собравшихся. – Все это добро вскоре могли использовать контрреволюционеры! Ведь выдали бы, естественно, по доверенности какому-нибудь офицерику, а? Выдали бы!.. Это что ж получается? В ленинском Гохране – буржуазная казна!

Эх, Евгений Евгеньевич, честность – это золото!.. Как внушили тебе это отцы и деды, так и идешь ты этой русской купеческой дорожкой!..

К полудню были составлены акты. Старцеву пришлось присовокупить к ним свое «особое мнение». Юровский, который уже почувствовал себя главным в этом царстве Гохрана, прочитав «мнение», только покачал головой.

– Вы, товарищ профессор, проявили буржуазную мягкотелость, недостойную старого члена партии, – сказал он.