Бабий ветер

Это, знаешь: идешь-идешь вниз, идешь-идешь… И заваливало, и однажды завалило. Шесть трупов, я – седьмая – выползла. И начинаем мы с ним, с мужиком этим, нежданным-негаданным соратником, вспоминать то и се… И было что вспомнить! Короче, мы друг друга понимаем. Это было что-то, Ляля! Это было так волнительно…

Самое интересное, что все это вполне может оказаться правдой. В этом прелесть моих встреч с Геней. Вроде все уже знаешь, все слыхала… И вдруг какая-нибудь совершенно новая история или встреча выплывет как на блюдечке.

– Так что – лагерь? – напоминаю я. Иногда Геню надо подтолкнуть: возраст, она не то что забывает, о чем говорила, но рассеивается, отвлекается на всякую ерунду, как ребенок.

– Ну, что – лагерь… Сорок таджиков-узбеков, срока у всех по 25 лет, над ними рыжий немец. Какая была там дисциплина, Ляля! Его слово было законом… И я, девочка. Там была такая замечательная женщина, цыганка Ася Тимакова, взяла меня под свое крыло. Сказала: кто тронет Геню, тот труп, найду в любой точке мира, а мы, цыгане, всюду ходим… Я, Ляля, девочкой на зону вошла, девочкой вышла… И азы профессии – да что там! – всю профессию она мне передала! Я с тех пор с лагеря первым делом еду в цыганский табор – к своим.

Геня откидывается в кресле, обеими ладонями гладит-месит толстые колени, опирается о них, наклоняется:

– Что меня в жизни спасло: я не курила. Не пила, не курила. Даже не чифирила! Возьми наколки: сколько раз, бывало, я слышала – давай, Геня, ты что! Я отвечала: профессия моя не позволяет. Понимаешь, когда работала, я перед людьми представлялась врачом. Вообрази-ка меня, прежнюю – женщину представительную, красивую, шуба норковая, перманент, обязательный маникюр… Когда я своей рукой брала мужика за руку доверительно так, слегка поглаживая, – якобы пульс проверяла… Слава богу, от папы знала много медицинских терминов, справочники у меня были, ты что! Куча справочников! Я тебе прямо скажу: насчет многих болезней я понимала лучше какого-нибудь блатного лепилы. И латынью могла поразить – названия болезней все произносила как полагается, на латыни. Старые зэки, такие, как я, – это культура, воспитание, вежливость. Никакого хабальства! Не то, что сейчас: за что сидишь? За грабеж: с пьяного мужика шапку сорвал. Для нас, старых зэков, это нонсенс… поколения сменяются, на смену приходит гниль, шушера… Чтобы узнать мою собачью родословную, спроси любого, кто сидел в Гулаге. Потом уже в моей жизни были Караганда, Орел, Березняки Пермской области – ИТК-28…

– Это что такое – ИТК?

– Исправительно-трудовая колония для ООР – особо опасных рецидивисток.

Надо видеть, как снисходительно она разъясняет мне, лоху-недоумку, обиходные понятия того мира, в котором провела всю свою жизнь.

– Ишь ты.