Бабий ветер

Взлетела на помост с шестом и принялась привычно и заученно совокупляться с собственным телом, оглаживая груди, ягодицы, покручивая задом, выставляя его на всеобщее обозрение, наклоняясь и вспархивая ладонями там и сям, приглашая, обещая… И ясно стало, что сценка на столе была задумана как начало представления, и старик был выбран не зря, а с издевкой, с подковыркой – забава гнусноватая, да так ему и надо.

Гладкая, переливающаяся ароматическим маслом с блестками, с гладкими выбритыми подмышками, гладким вогнутым пахом и совершенно мертвым утоптанным лицом, девица эта была типичной представительницей индустрии. Все здесь было, как обычно, – как повсюду на свете, одно и то же: за женщину платили. Платили за гладкие подмышки, отполированный пах, заводную попку…

Все было нормально, привычно, пристойно, как и принято среди людей – цивилизованных людей, – которые не опрокидывают женщину на спину среди развалин, пожарищ или в глухой подворотне; не давят, упаси бог, ее посинелую вздутую шею, не взрезают живот, не ломают позвоночник, а платят немалые деньги, чтобы она сама – сама! – демонстрировала заветные щелки, впадинки и бугорки и покачивала задом, разжигая скользкую похотливую трубчатую тварь в их брюках дорогого покроя, призывая вложить полтинник за тончайшую ниточку ее дорогих стрингов…

Словом, я поднялась в свой номер и некоторое время ходила по нему, не в силах прикоснуться ко всей этой мебели – она была из того же набора, что и в стрип-клубе, и это понятно: огромный отель, оптовая закупка.

Наконец вышла на балкон.

Прямо надо мной предлагала себя всем желающим полная холодная луна. Пошевеливая круглыми боками, то натягивала на себя дымный лоскуток облачка, то кокетливо освобождалась, полностью обнажаясь. Она отражалась внизу, в воде залива, празднично испещренной огнями кораблей и барж, а вдали громоздились темные, как горы, облака. Это было так невероятно красиво, так полно ожидания – в точности как перед прыжком с парашютом с воздушного шара, – что я перегнулась через перила балкона, закрыла глаза и поняла, что сейчас – полечу-у-у-у!!! Казалось, еще мгновение – и зычный голос Санька рявкнет: «Пошел!»

Это было невероятное полное счастье, полное и мертвенное, и последнее, и голое, как плывущая развратная луна.

«Пошел!!! Поше-о-ол!!!» – гремело у меня в ушах, в мозгу, в груди, в пересохшем горле.

«Поше-о-о-ол!!! – визжала мертвая холодная тварь у меня над головой, вращая голубой, изъеденной кавернами задницей. – Поше-о-о-о-ол!!!»

Очнулась я на полу балкона, совершенно заледенелая – видимо, давно так лежала. Отползла в комнату и долго валялась ничком, щекой на ковролиновом полу, рассматривая чередующиеся желтые и шоколадные кубики на красном поле.