Бабье лето

Потом, еле живая, она присаживается на табуретку, и вдруг ей приходит в голову мысль, что на ужин ничего не осталось, все до крошки подъели. Она идет к холодильнику и достает пачку творога. Через пятнадцать минут готовы свежие, с изюмом, сырники – вдруг Мишенька захочет перекусить с вечерним чаем?

Матильда укутывает миску полотенцем и опять приоткрывает дверь в его комнату. Видит, что он крепко спит. Она тихонько гасит ночник, на цыпочках выходит и осторожно плотно закрывает дверь в его комнату, убирает миску с сырниками в холодильник, наливает себе свежего, только что заваренного чаю, берет в буфете две карамельки и идет к себе в комнату.

Надевает любимую ночнушку – старенькую, вытертую, фланелевую, уютную, ставит чай на тумбочку у кровати и зажигает ночник. Она ложится в постель и с удовольствием вытягивает гудящие опухшие ноги. Потом съедает карамельки и запивает их уже остывшим, но все еще ароматным чаем. Пробует почитать на ночь любимого Бунина, но чувствует, что у нее слипаются глаза. Гасит ночник и закрывает глаза.

Из открытого окна веет ночной лесной прохладой. Она думает о том, что сегодня снотворное ей наверняка не понадобится. И с удовольствием мечтает о завтрашнем дне, таком тихом, размеренном и предсказуемом. О завтраке вдвоем с Мишенькой, о дневных, таких приятных хлопотах, о вечерней спокойной прогулке по любимым и знакомым улицам, о чае вдвоем на веранде, в полной тишине и покое, о просмотре и обсуждении вечерних новостей… И еще она думает о том, что, пожалуй, никогда не была так счастлива, как сейчас. Она стыдится этих своих, как ей кажется, крамольных мыслей, но засыпает со счастливой улыбкой и слышит, как где-то отдаленно гремит гроза."

"Небо вдруг светлеет от внезапных зарниц. А это значит, что, скорее всего, прольется долгожданный дождь и наконец принесет облегчение измученным жарой людям.

Первое января

– Ну что, незадачливый мой, как прошел день? Плодотворно?

Он ее ненавидел в эти минуты. Боже, как он ее ненавидел! У нее вообще был набор прилагательных, от которых ему становилось тошно. Например, когда он говорил что-то смешное, она называла его потешным. Ему не хотелось быть ни незадачливым, ни потешным.

Ему, разумеется, хотелось быть сильным, смелым, великодушным, ловким, остроумным. И еще любимым.

Отец все сразу про них понял еще тогда, в восьмидесятом. Он сказал ему:

– Перекусит она тебя, Серега. Пополам. Не смотри, что зубки мелкие.

Он отмахнулся:

– Ну что ты, бать!

Тихая, спокойная, милая девочка. Из профессорской семьи. Такая тоненькая и хрупкая, что ее хотелось прикрыть, защитить, спасти – от суровых будней и житейских бурь.

Мать, правда, была на ее стороне. Еще бы! После того, как старший брат привез из Молдавии горластую бабу с двумя детьми и задом пятьдесят восьмого размера.