Авиатор

Гейгер возразил мне, что крысы дневников не ведут и что никто не мешает мне (взгляд на Настю) сливаться с новой жизнью. Он был, прямо скажу, настойчив.

Гейгер убеждал меня, что мой реабилитационный курс должен остаться в науке. Реагируя на крысу, он предложил поставить всех в равное положение – меня, Настю и его. События, по его мнению, предстанут в трех измерениях, так что взгляд на происходящее будет объемным. То, что в нашей тройке писать будут все, должно меня утешить, ведь больше я не буду на особом положении. В общем, уговорил меня Гейгер.

А главное – напоследок: Настя беременна.

Интересно, как Иннокентий воспринимает Настю? Она в его жизни возникла помимо меня. Очень, на мой взгляд, удачно. Что-то по-настоящему хорошее не может быть организовано. Оно приходит само собой.

Взять Настю. Прежде всего, она его любит. При этом любит во всей полноте его жизни. С его чувством к Анастасии, с лагерным опытом, с нынешней известностью.

Его известность, как мне кажется, предмет Настиного особого внимания. Она в ней просто купается. Это извинительно: Настя, в сущности, совсем еще маленькая.

Она неглупа. Для такого человека, как Иннокентий, это важно. Эмоциональна. Может быть, чересчур эмоциональна, что иногда может раздражать. Впрочем, в нашем случае это Настино качество – скорее плюс. Ее активностью Иннокентий втягивается в свое новое время.

Русские женщины вообще удивительно живые. Мне, немцу, это в них нравится.

Встречаем, например, на улице лоток с арбузами. Иннокентий, понятное дело, тут же хочет купить арбуз. Настя сообщает, что рядом в супермаркете арбузы лучше. И дешевле. Но штука-то в том, что он хочет купить арбуз здесь и сейчас. Ему нравится, что жизнь сама раскрывает перед ним свои богатства. А супермаркет – это уж, извините, другое. Здесь – находка, там – добыча.

В ее практицизме нет ничего плохого. Просто для ее возраста и склада это немного неожиданно. Как это уживается с ее эмоциональностью?

А может, это стиль эпохи? Поколение юристов и экономистов.

Только где же, спрашивается, мечта?

Когда Анастасия умерла, я спросил себя, не являются ли мои отношения с Настей изменой. Не в смысле мужчина/женщина, а в самом что ни на есть человеческом измерении. Если уж быть до конца откровенным, этот вопрос возник еще до смерти Анастасии и до отношений с Настей, но я боялся его задавать. Даже себе. Потому что я догадывался, куда лежит курс. Но и задав этот вопрос, первые недели после смерти Анастасии я боялся на него ответить, хотя откладывать ответ было уже невозможно.

То, что трудно сделать в обычных условиях, иногда легче получается на бумаге. Или на компьютере, если взять мой случай. На вопрос, является ли моя жизнь с Настей изменой Анастасии, я твердо отвечаю: нет.