Авиатор

В первую блокадную зиму Иннокентий умер. Как говорила Анастасия впоследствии, с этим именем связаны две ее главные потери. После смерти Иннокентия у нее не стало желания не то что бороться – просто жить, и она легла рядом с мальчиком, чтобы умереть. Ее нашли в пустой квартире, доставили в госпиталь, а затем эвакуировали в Казань.

После войны Анастасия вышла замуж за профессора-энтомолога Осипова. Несмотря на рождение в 1946 году сына Сергея (на этот раз это было имя ее отца), брак не оказался прочным. Анастасия с разочарованием констатировала, что Осипов – в соответствии с предметом своих исследований – оказался человеком мелким. В конце концов, взяв с собой сына, Анастасия от него ушла.

Пропасть, пролегшая между бывшими супругами, была, судя по всему, настолько велика, что даже фамилию мальчик получил материнскую – Воронин. А может быть, дело было не столько в пропасти, сколько в беззаветной любви Анастасии к отцу. Своего отца Сергей Воронин в детстве видел два или три раза и помнил об этом смутно. Когда же мальчик вырос, отца уже не было в живых: Осипов скоропостижно скончался в одной из среднеазиатских экспедиций.

Судьба Сергея Воронина до некоторой степени повторила судьбу незнакомого ему отца. Как это ни странно (а может быть, не странно?), он тоже стал энтомологом. Его тоже ждали поздний брак и ранний развод. В сравнении с жизнью отца имелись, однако, и свои отличия. Первое из них состояло в том, что у Сергея Воронина родилась дочь (1980), названная им, понятно, Анастасией. Второе и самое существенное было связано с тем, что исследователь не погиб в Средней Азии: по роду исследуемого им материала туда он даже не ездил.

Во время перестройки он отправился в один из университетов Соединенных Штатов Америки, да там и остался. Бывшая его жена продолжала жить в Питере, но ее дочь предпочла остаться не с ней. В четырнадцать лет (очередная ссора с матерью) она переехала к бабушке, и две Анастасии стали жить вместе. Три недели назад Анастасия старшая попала в больницу.

Анастасия старшая. Когда мы расстались, ей было 17, а мне 23. Теперь ей 93, а мне около 30 – таков, если верить Гейгеру, мой биологический возраст. Я лежал в жидком азоте, а она взрослела, расцветала, увядала, дряхлела. Портился, видимо, ее характер, ругалась с коллегами по работе (кем она, интересно, стала?), мужа называла насекомым. Наверняка ведь называла – мужа-энтомолога. Как не назвать?

От того, что она осталась Ворониной, мне как-то легче.

Хочу ли я ее увидеть?

Очень хочу ее увидеть.

Встал рано утром, выпил кофе. Нашел в “Желтых страницах” телефон 87-й городской больницы. Позвонил. Как я и ожидал, больница далеко, на окраине – мне туда самостоятельно не добраться. Вызвал такси. Чувствовал, что сегодня поеду к ней, но Гейгеру ничего не сказал.