Авиатор

По словам Гейгера, исчезновение ручек стало зримым концом нормальной жизни. Началом постепенного, но неуклонного одичания.

Какое все-таки значение этот человек придает дверным ручкам.

Дача профессора Гиацинтова. Даже в крымскую жару она сохраняла прохладу. Идя с пляжа, я предвкушал, как окунусь в полумрак дачи, и он остудит мое раскаленное тело. Прохлада этого дома не была связана со свежестью. Скорей – с упоительной затхлостью, соединявшей в себе аромат старых книг и многочисленных океанских трофеев, непонятно как доставшихся профессору-юристу. Распространяя солоноватый запах, на полках лежали засушенные морские звезды, перламутровые раковины, гигантский панцирь черепахи (он был прикреплен к поперечной стойке), меч рыбы-меч, игла рыбы-иглы, пробковый колониальный шлем и резные маски туземцев. Говоря о туземцах, не имею ни малейшего представления об их землях. Возможно, они были как-то связаны с Робинзоном – я тогда очень на это рассчитывал.

Осторожно отодвигая дары моря, я доставал с полок профессорские книги. Это были тома Майн Рида и Жюля Верна, рассказы о морских путешествиях, описания экзотических стран – вещи, от юриспруденции бесконечно далекие. На своей крымской даче профессор Гиацинтов собрал то, о чем мечталось с детства, но так и не состоялось. Что не предусматривалось его жизненным укладом и не помещалось в Свод законов Российской империи. В милых его сердцу странах законов, подозреваю, не было вообще.

Я сидел по-турецки в самшитовом кресле (к запахам дома прибавлялся аромат самшита!) и читал книги Гиацинтова. Листал страницы правой рукой, а левая сжимала кусок хлеба с маслом и сахаром. Откусывал и читал. И сахар скрипел на моих зубах. Время от времени я поднимал глаза от книги и думал о том, как становятся юристами. Мечтают об этом с детства? Сомнительно. Я мечтал быть то брандмейстером, то дирижером, но юристом – никогда.

А еще я представлял себе, будто остался в этой прохладной комнате навеки, живу в ней, как в капсуле, что за окном перевороты и землетрясения, что нет там больше ни сахара, ни масла, ни даже Российской империи, а я всё сижу и читаю, читаю… Последовавшие годы показали, что с сахаром и маслом я угадал, а вот сидеть и читать, увы, не получилось. Новая жизнь к чтению не располагала.

Да, важно: на одном из шкафов стояла Фемида – в точности такая, как наша, только с весами, потому что никто в гиацинтовском доме отломать их, похоже, не решился. Сейчас мне кажется, что эту статуэтку отцу подарил именно Гиацинтов. Очевидно, что это была вещь в его вкусе.

Я сегодня спросил у Гейгера:

– Умерла, – ответил он. – В сороковом году.

Сегодня мы с Гейгером были на Смоленском кладбище.