Авиатор

Пошел на эксперимент сознательно и был субъектом.

Вот ведь, оказывается, и в администрации президента способны прислушиваться. Ордена дали обоим – мне и Иннокентию. Только мне – орден Почета, а ему – Мужества. С его стороны выше всего они ценили все-таки мужество. Которое, как сказал я ему, сообщая о награде по телефону, непременно рождает почет.

К этому известию Иннокентий отнесся невозмутимо. Спросил только, была ли приглашена на церемонию Настя. Нет, не была. И вряд ли я мог здесь что-либо изменить.

Тут Гейгер мне звонил и что-то странное рассказывал об орденах. Не то чтобы в это не верится (во что только я после разморозки не поверил!) – со мной как-то это плохо сочетается. Кроме того, Гейгер узнал, что в Кремль без родственников приглашают. Настя опять обидится. А может, его просто разыграли – насчет орденов-то? Я читал о таких случаях.

Завтра в мою квартиру въезжают жильцы. Сегодня взяла отцов-орденоносцев и поехала туда наводить последние штрихи. Так, стало быть, и ехали в такси: справа на заднем сиденье Почет, слева Мужество, а на переднем сиденье я, непонятно кто. Ну, допустим, Материнство – могла бы я стать матерью-героиней? Да запросто.

Они стесняются того, что я не приглашена на церемонию, а я их, как могу, утешаю. Ехать в Эмск от души не хочу. Одно дело с ребенком в животе проехаться в Смольный, а другое – стоять на чужбине в пробках. Отрадно при этом, что обо мне в этот раз вспомнили. Как же я их обоих люблю – даже зануду Гейгера!

Привели квартиру в относительный порядок, собрали четыре сумки вещей, которые неохота оставлять у чужих, и отвезли их на Большой проспект. Особо ценным объектом мне казалась статуэтка Фемиды, доставшаяся бабушке от Платошиной матери. У Фемиды отломаны весы, что, по преданию, дело рук моего мужа. Я нарочно доставала Фемиду при нем – торжественно и не торопясь, – но он не отреагировал. Когда поставила ее в столовой на шкаф, вяло кивнул.

– Что может быть выше справедливости! – крикнула я, чтобы расшевелить этого человека.

– Наверное, только милость.

Когда Гейгер ушел, он признался мне, что у него болела голова. Тут уж, конечно, не до справедливости.

Вчера Платоша себя действительно чувствовал неважно. Я уложила его, и он сразу же заснул. Через какое-то время позвонила Гейгеру, чтобы сообщить ему о Платошином самочувствии. Заодно рассказала, что любимая игрушка детства больше его не радует.

– Он писал, – припомнил Гейгер, – что эта статуэтка у него как-то связана с первыми шагами в живописи. Чуть ли не вдохновила она его заниматься этим. А теперь у него здесь какой-то ступор. На этой почве, видимо, сложности и с Фемидой.

– Так что же мне с ней делать?

– А ничего, пусть стоит. Может быть, она его пробьет.

Вот оно как. Ну, пусть стоит.