Арвары. Книга 2. Магический кристалл

Сегодня я увидел в этом юном атланте бога, которого считают рабом и содержат на цепях. Идите к нему и спросите, отчего он, рожденный смертным, стал вечным!…

3

Он ждал утра со страстью и страхом, пожалуй, во много раз большими чем тогда, когда ожидал исхода переворота возле Эсквилинских ворот. Тогда он рисковал лишь собственной головой да судьбами немногих своих сторонников, которые открыто выступили на его стороне и которым в случае неудачи грозили только тюрьма или рабство, но не смерть. Однако молодого магистра конницы Юлия сначала поддержали легионы, затем народ, и все вместе они побудили к действию сенаторов и приближенных императора. Префекту претория Антонию оставалось лишь войти к правителю в палаты, высказать сожаление и нанести один удар коротким мечом.

По крайней мере, так было записано в анналах…"

"Он ждал утра и как в тот раз прислушивался к тишине ночного дворца, хотя знал, что не будет больше тяжелой, хромающей поступи комита, а значит, и доброй вести. Стратег Антоний лежал в нижнем дворце Флавиев, туго запеленутый в белую ткань и уже приготовленный для погребения в родовой усыпальнице. Старый полководец, знавший лишь войны и перевороты, послуживший трем императорам и оттого не умевший ни смеяться, ни радоваться, умер с мальчишеской улыбкой и восторженными глазами, которые никак не закрывались, пока на них не положили тяжелые монеты и не перетянули шелковой лентой.

После внезапной кончины комита император прогнал всех, и несколько часов никто не смел подойти ближе перистили внутреннего двора, опасаясь вызвать незаслуженный гнев. Когда же сумрак отступил и невидимое солнце подсветило вершины Апеннин, Юлий вспомнил родной латинский язык и перевел дух, словно не дышал всю ночь. И ощутил облегчение. Этот свет на горах вдруг стал манить и притягивать взор, как тогда, когда молодой Юлий сидел в темнице преторианской когорты военного лагеря и ждал своей участи. Даже тоска была знакомой: то щемящей и обливающей сердце горящей смолой разочарования, то холодной, будто змея, заползшая под тунику.

Что огонь, что лед порождались одним и тем же вопросом, от которого содрогалась душа: зачем я это сделал?!..

Он никогда бы не взбунтовался сам и, тем более, не поднял мятежа, если бы в сознании с раннего детства не сидела эта проклятая мысль, зароненная отцом и выжегшая таинственное тавро. После его рождения отец позвал бродячих авгуров, которые расчертили жезлом небо и стали предсказывать судьбу по тому, как в этот день над Неаполем летали птицы. И нагадали, что новорожденный будет сначала императором Ромеи, даже если не пожелает этого.