Музейный артефакт

 – Зачем мне за ним гоняться, немыслимые комбинации придумывать, покой терять? Я, знаете ли, беру в руки нашу русскую полушку, и мне кажется, что ощущаю тепло пальцев моего пращура, жившего в четырнадцатом веке при князе Василии Дмитриевиче…"

"– Ты у нас романтик, Петр Лукич, – хохотнул Охотников. – Тепло пальцев на полушке! Да ее миллионы холодных, грязных, липких рук перелапали! Я вот, грешный, днями случайно напал на молочник с двумя чашечками и блюдцами фабрики Кузнецова. Купил это все за восемь рублей в маленьком комиссионном магазинчике на Мойке. Красивые, легкие! Гляжу через фарфор на солнце, а он просвечивает! Может, из этой чашечки императрица пивала кофий со сливками, а может, купчиха Марфа Скотинина. Главное, сразу видно – это настоящее произведение искусства! Если нашим показать, они цену и сто рублей дадут, и двести! Только зачем мне? Разве своих денег не хватает? Не хочу продавать. Мне этот набор в радость. Я вам скажу больше, я прошлое воскресенье с женой кофе пил из этих чашечек. И из молочника молочко добавлял! И были мы вроде государь с государыней!

– Кощунствуешь, Игорь! – улыбнулся хозяин. – Хотя мыслишь правильно: годков через десять за этот фарфор и тысячу дадут, а потом и больше…

– Только насчет полушки я не согласен! В ней души нет, вздор! – Охотников криво улыбался. – За нее в кабаках водку жрали, непотребных баб в публичных домах валяли, обманывали, головы пробивали. Какое там тепло рук! Кусок рубленой меди…

– Зря ты так! – пожал плечами Петр Лукич. – Все старинные вещи обладают особой аурой. За прошедшие века они напитываются энергетикой и передают как добрые эманации, так и злые. И на судьбы людей влияют… Мы же с ними все время дело имеем, неужели никто не чувствовал? Вот ты, Саша, неужели ничего необычного не ощущал?

– Ощущал! Еще как ощущал!

Бернштейна будто прорвало. Он начал быстро и сбивчиво рассказывать, что иной раз ему кажется, будто с древних досок смотрят вполне живые лики, и порой он почти впадает в какой-то мистический транс и с ними разговаривает.

– Я однажды зашел в Спас на Крови да остановился перед Николаем Угодником, и как оцепенел… Полчаса стою, вдруг замечаю, что рисованный фон светлеет, растворяется, а лик наоборот – становится четче, объемней, вроде выходит из доски и оживает… – вытаращив глаза, шепотом поведал он.