Исландская карта. Русский аркан

Все беды от доброты моей, а рази ж азият доброту оценит? Да ни в жисть!

— Еще раз спрашиваю: чего ты не поделил с Кусимой? — С каждым однотипным вопросом металл в голосе Лопухина твердел и ощетинивался сверкающими лезвиями.

— Дак я ж и говорю, барин: ничего. Добра только хотел. А кто пострадавший? Я и есть пострадавший. Так уж на роду мне, видно, написано. Горькая моя планида. Как швырнет он меня — я в переборку и влипни, как лягуха. Думал, преставлюсь. Мало того, что японец меня изувечил, так еще и вы совсем горькой хотите сделать жизнь мою, и без того задрипанную…

Слуга всхлипнул.

— Ну-ну. На жалость-то не дави, знаю я тебя… Рассказывай по порядку, что и почему.

— За медицину пострадал, — вздохнул Еропка.

— Неужели? Ты же говорил, что за доброту.

— За доброту и за медицину. А может, за аптекаря. Жулик он, по-моему. Да вы сами поглядите, барин! Во! — И перед Лопухиным явилась небольшая початая бутылка с прозрачной жидкостью, заткнутая пробкой, но тем не менее издававшая резкий запах.

— Косметическое средство «Лорелея». Оказывает благотворное влияние на кожу, устраняет старческие пигментные пятна и желтизну. Только для наружного употребления. Изготовлено в Берлине, — вслух перевел граф немецкую надпись на этикетке. — Ты пил это, что ли?

Слуга обиженно замотал головой.

— Кусиму поил?

— Да нет же, барин! Мне аптекарь показал, как надо. Капнул йоду на прилавок, пальцем растер, а потом ваткой с этой микстурой провел — и нету желтизны. Ну я и купил… для японца.

— Так-так, — произнес граф, кусая губу, чтобы не рассмеяться.

— Для его же пользы, барин! Взял я паклю, намочил этой жижей, подступил к азияту и давай ему рожу тереть. Он сперва терпел, потом зафыркал, залопотал по-своему, отстранился и поклоны кладет. Я так решил, что он меня благодарит по-басурмански. Стой, говорю, куда, я ж еще только начал. Мне говорю, возиться с тобой вовсе не в охотку, ан отмыть тебя, нехристя, надобно. Видишь, говорю, не отходит желтизна, значит, драить надо сильнее…

— Ну-ну. — Глаза графа смеялись.

— Тут он давай меня руками пихать. Я серчаю. Он — пуще. Я тоже. Мне бы, думаю, только изловчиться. Хватаю, значит, его в охапку и сызнова ему рожу тру, а он вдруг возьми да и зашипи как аспид. Да с этим шипением ни с того ни с сего ка-ак швырнет меня! Думал, тут мне и конец. Аж стенка эта, переборка то есть, загудела. Смеетесь, барин? Вам весело, а у меня все косточки ноют. Как жив остался — сам не пойму. Обмяк я и у стеночки прилег, а этот азият клекочет надо мною, будто стервятник… Нехорошо вам смеяться, барин. — Еропка всхлипнул.

— Должно быть, джиу-джутсу, — молвил Лопухин.

— Что, барин?

— Своеобразная система японского боя без оружия. Тебе повезло, что цел остался.

— Вот и я смекаю, что повезло. Дикарь ваш японец, барин.