Триумфальная арка

— Тебе не придется долго пробыть в одиночестве.

— Нет, придется. Я одна. Уже несколько дней одна. Он уехал. Его нет в Париже.

— Вот как… — спокойно ответил Равик. — Ты, по крайней мере, откровенна. С тобой знаешь, как себя вести.

— Я пришла не ради этого.

— Не сомневаюсь.

— Ведь я могла бы ни о чем не говорить.

— Совершенно верно.

— Равик, я не хочу идти домой одна.

— Я провожу тебя.

Она медленно отступила на шаг.

— Ты больше не любишь меня… — сказала она тихо и почти угрожающе.

— Ты затем и пришла, чтобы выяснить это?

— Да… Не только это… но и это тоже.

— О Господи, Жоан, — нетерпеливо сказал Равик. — В таком случае ты услышала сейчас самое откровенное признание в любви из всех, какие только возможны.

Она молчала.

— Если бы это было не так, разве стал бы я долго колебаться, оставить тебя здесь или нет, даже зная, что ты с кем-то живешь? — сказал он.

На ее лице медленно проступила улыбка. Скорее даже не улыбка, а какое-то внутреннее сияние, будто в ней зажегся светильник и свет его медленно поднимался к глазам.

— Спасибо, Равик, — сказала она и через секунду, не сводя с него глаз, осторожно добавила: — Ты не оставишь меня?

— Зачем тебе это знать?

— Ты будешь ждать? Ты не оставишь меня?

— Думаю, для тебя это не составило бы трагедии. Если судить по нашему с тобой опыту.

— Спасибо!

Теперь она была совсем другой. Как быстро она утешается, — подумал он. А почему бы и нет? Ей кажется, что она добилась своего, если даже и не останется здесь.

Она поцеловала его.

— Я знала, что ты будешь такой, Равик. Ты должен быть таким. Теперь я пойду. Не провожай меня. Я дойду одна.

Она уже стояла в дверях.

— Не приходи больше, — сказал он. — И ни о чем не сокрушайся. Ты не пропадешь.

— Хорошо. Спокойной ночи, Равик.

— Спокойной ночи, Жоан.

Он включил свет. «Ты должен быть таким». Он слегка вздрогнул. Все они сотворены из глины и золота, подумал он. Из лжи и потрясений. Из жульничества и бесстыдной правды. Он подсел к окну. Снизу по-прежнему доносился тихий, монотонный плач. Женщина, обманувшая своего мужа и оплакивающая его смерть. А может, она поступает так только потому, что этого требует ее религия. Равик удивился, что не чувствует себя еще более несчастным.

XXIII

— Вот я и вернулась, Равик, — сказала Кэт Хэгстрем.

Сильно похудевшая, она сидела в своем номере в отеле «Ланкастер». Щеки у нее ввалились, будто мышцы были выскоблены скальпелем изнутри. Черты лица обозначились резче, кожа походила на шелк, который вот-вот порвется.

— Я думал, вы еще во Флоренции… Или в Канне… или уже в Америке, — сказал Равик.

— Я жила все это время во Флоренции. Во Фьезоле. Под конец мне стало невмоготу. Помните, я все уговаривала вас поехать со мной? Книги, камин, тихие вечера, покой.