Архивное дело

Промокнув до нитки, в середине дня Емельян остановился у обнесенного высоким бревенчатым забором одинокого дома на опушке мрачного урочища, В таких усадьбах, в стороне от сел, обычно жили кержаки, занимающиеся пасечным делом. Крепкий чернобородый старик в брезентовом плаще с надвинутым на голову капюшоном отворил добротные ворота и разрешил поставить жеребца под навес, чтобы тот не мок на дожде. Проголодавшийся Аплодисмент жадно набросился на лежавшую под навесом охапку свежего сена.

В доме, кроме старика, никого не было. Хозяин быстро вскипятил чайник. Наблюдая исподлобья за продрогшим Емельяном, с намеком сказал:

— Коняга, паря, у тебя чистой орловской породы. Случаем, продать не намерен?..

— Это не мой конь, — буркнул обжигающийся круто заваренным чаем Емельян.

— Вижу, что краденый, потому и приценяюсь. Не отдашь ли по сходной цене?..

Чувствуя, как заколотилось от страха сердце, Хоботишкин выпучил на старика глаза:

— Чего городишь, дед?..

Старик хитро подмигнул:

— Испужался?.. Ходочек тоже добрый. Может, его продашь, а?.. К следующему утру я так перелицую тележку — никакой хозяин не признает.

— Зачем тебе ходок?

— Цыгане тут таборами часто бродят, нуждаются в лошадях да телегах.

— Так и быть, подарю ходок вместе со сбруей, — стараясь задобрить старика, сказал Емельян.

— Если не шутишь, спасибо, — старик сунул руку за ситцевую занавеску на русской печи и достал оттуда поношенный буденовский шлем с красной матерчатой звездой над козырьком. — Из суеверия в долгу не хочу оставаться. Возьми, паря, за твою щедрость. Носи на счастье казенную шапку. А картузик свой скинь. Ты в нем на жулика похож, подозрение вызываешь. Не заночуешь у меня?..

Хоботишкин от ночлега отказался. Старик явно был, как говорится, ухо с глазом. За ночь он мог не только шутя прибрать к рукам торбу с золотом, но и косточки ночлежника зарыть надежнее, чем отец зарыл Жаркова. Наскоро допив чай, Емельян, даже не просушившись, закинул за плечи торбу, поверх нее натянул жарковский кожаный пиджак — отчего стал похож на горбуна — и, взобравшись на Аплодисмента, поскакал дальше.

Вечером Хоботишкин подъехал к леспромхозовскому поселку Калтай. До Томска оставалось — рукой подать, но появляться ночью в большом городе Емельян не осмелился. Попросился переночевать к глуховатой сгорбленной старушке, избенка которой стояла на отшибе, среди густого ельника. Старушка, видимо, разглядела на шлеме пятиконечную красную звезду и согласилась приютить «служивого». Хоботишкин наконец-то просушил у раскаленной печки одежду и вместе с хозяйкой избы поужинал «чем бог послал». Укладываясь спать на полу, он тайком сунул за пазуху наган, а торбу положил под голову. Спалось плохо.