Архитектор пряничного домика

Если Елене велят для сравнения что-то написать, а почерк не совпадет, Сергей объявит: после нервного стресса жена иначе буквы выводит. И что сделают с Леной? Отправят в психушку. Но она уже и так в интернате.

– Вполне здравые размышления, – заметил я, – с пассажем про почерк можно поспорить, но не стоит сейчас этим заниматься.

Моника улыбнулась.

– Правильно. Лена обдумывала все и молчала. Почему она не разговаривала?

Моника похлопала по подлокотнику скамейки.

– Мы с тобой сидим у приходского дома, за нами окно, в комнате сейчас библиотека, книги можно домой взять почитать, многие ракитинцы с удовольствием абонементом пользуются. Но в прежние времена там находился кабинет моего отца. Скамейка здесь не первое столетие стоит, в монастырях, если что в тысяча пятьсот каком-то году установили, потом не тронут, чтут традиции. Лена один раз села на лавочку и разговор услышала. Отец мой беседовал с монахом, который в обители за порядком следит. Окно они не захлопнули, обсуждали вопрос, как им лучше найденку оформить, объяснить, откуда она взялась. Дело не в том, что ее надо кормить, одевать, лечить, с такими проблемами монастырь справится, но приедет проверка, заметит больную. Как быть, чтобы и правду не сообщать, монастырю не навредить и узаконить пребывание Елены в его стенах?

– В другое место ее перевести нельзя, – вздохнул благочинный, – сам знаешь, какие порядки в таких интернатах.

– Наслышан, – ответил мой отец, – и бьют бедняг, и голодом морят. Нельзя Лену от нас увозить, она погибнет, пусть живет, пока в разум не придет.

– Если придет, – уточнил монах.

– Тогда точно ей у нас остаться надо, – воскликнул врач.

И Елена поняла, эта обитель – единственное место в мире, где ее любят, о ней заботятся. Если доктор поймет, что она выздоравливает, разговаривать начала, сообщила свой адрес, ее могут отправить домой. Значит…

Моника посмотрела на меня.

– Надо изображать немую, остаться там, где ей обеспечена сытая, безопасная жизнь и куда Сергей не доберется, – договорил я.

Собеседница кивнула.

– Верно. Лена жила как у Христа за пазухой на всем готовом. От скуки начала в храм ходить, втянулась, работала в швейной мастерской, особенно не утомлялась, много гуляла. Уж не знаю как, но благочинный ей паспорт раздобыл, она стала Николаевой Еленой Ивановной без определенного места жительства, получила законное право жить в интернате, полюбила смотреть телевизор. Все было хорошо. И вдруг, спустя много лет, это шоу! Елена выяснила, что ее дочь жива, здорова, богата. И захотела с ней встретиться.

– Навряд ли Стеклова любила свою дочь, – пробормотал я."

"– Да, она так мне и сказала, – согласилась Моника, – но, понимаешь, во времена, когда Валя была маленькой, у Лены с Сергеем жизнь не складывалась.