Арестант

— Нет, мой брат приехал! — гордо сказал Саид, опуская сумку на пол. — Все! Я из тюрьма ухожу! Нет больше тюрьма. Нет больше уголовный дела. Нет изнасилований! Домой поеду, не хочу жить Россия…

И все в камере сразу задвигались, заговорили, загомонили. Саида хлопали по плечу, поздравляли… косились на сумку. Черные кожаные бока распирало, даже на вид сумка была тяжелой, беременной жратвой, куревом и еще черт-те чем. Из-под наполовину расстегнутой молнии торчала палка твердокопченой колбасы…"

"Но главный фурор вызвал появившийся из кармана Саида мобильный «панасоник». Предмет, абсолютно запрещенный в тюрьме. Нельзя сказать что абсолютно недоступный — за триста зеленых контролер принесет тебе эту заморскую диковину. Нужно только, чтобы у тебя был на воле человек который оплатит и телефон, и стоимость услуги.

Шесть пар глаз напряженно уставились на черную коробочку с коротким хвостом антенны. В тюрьме человек лишен многого: свободы, нормального питания, нормального движения, света, воздуха. Он лишен выбора круга общения. Он лишен возможности уединиться… Много чего он лишен! Но самое главное… ты знаешь, что самое главное? Знаешь? Ну-ка!… Э-э, нет, не секс.

Главное у человека — это близкие ему люди! И даже если ты считал до ареста свою жену абсолютной дурой, детей — уродами, а тещу стервой… даже если именно так ты считал, то в тюрьме ты будешь вспоминать о них с тоской. С острой, сосущей тоской. Будешь видеть их во сне и разговаривать с ними…

Шесть пар глаз напряженно уставились на коробочку телефона. Саид понял.

— Я телефон вам оставлю, — сказал он. — Я выхожу завтра, а все вам оставлю. Сейчас… я только поговорю с братом… А это, — он пнул ногой сумку из натуральной кожи, — это все вам.

— Водочки там нет? — спросил майор-обэповец и облизнулся.

— Нет, — сказал Саид.

— Жалко, — сказал майор. И снова облизнул сухие губы, поскучнел.

— Водки нет, — продолжил Саид. — Коньяк есть. Все снова засмеялись, заговорили, задвигались.

— Андрей, — сказал Саид по-арабски. — Как будет по-русски торжественный прощальный ужин?

— Отвальная, — бросил Обнорский. Он, не отрываясь, смотрел на «панасоник». Он смотрел на телефон и видел лицо мамы. И слышал ее голос. Ему хотелось обнять маму и заплакать. Заплакать, как в детстве. И услышать ее голос… мамин родной голос.

«Панасоник» в руке Саида запиликал… «панасоник» запиликал, и вмиг стихла камера. Все смотрели на хвостатую коробочку с дисплеем и кнопками. Сейчас она была для всех обитателей камеры N 293 окошком в другой мир — в мир свободы. А телефон пищал, и Саид смотрел на него как зачарованный. Лицо от волнения было бледным, угольно-черные глаза сверкали.

— Ну, — выкрикнул кто-то.