Анжелика и её любовь

Она сразу же встала на его сторону, хотя он ее и презирает, и, если ему будет грозить опасность, она сделает все, чтобы ее отвести. Одно по крайней мере ободряло ее: женщины в этом споре не участвовали. Конечно, им трудно было сделать выбор. Их мир рухнул слишком внезапно, и они еще не оправились от растерянности и не могли решить, какие опасности менее ужасны: те, что остались в прошлом, или те, что подстерегают в будущем.

— И все же очевидно, — пробурчал Маниго, нарушая тягостное молчание, — что намерения монсеньора Рескатора относительно нас как нельзя более подозрительны. На этом настаивают и Ле Галль, и Бреаж, и Шарон… Работая вместе с экипажем, они слышали кое-какие намеки, не оставляющие сомнений в том, что нас везут вовсе не на острова Вест-Индии. Об этом никогда и речи не шло.

Гугеноты в страхе переглянулись. Значит, впереди у них новые беды! И неоткуда ждать помощи — затерянные в океане, они могут полагаться только на себя.

В наступившей тишине вновь послышался плач Бертиль, и внимание пассажиров обратилось к ней.

— Моя дочь будет отомщена, — сказал Мерсело. — Если мы не сумеем постоять за себя и преступление мавра останется безнаказанным…

Внезапно он умолк, заметив предостерегающий знак Маниго. Мужчины начали обсуждать что-то вполголоса и говорили долго. Анжелика ясно видела: положение очень серьезно. И чувствовала себя виноватой.

Опустив глаза, она увидела встревоженные личики детей, и у нее защемило сердце. Некоторые из них, напуганные смятением и растерянностью взрослых, сгрудились вместе, как птенцы в гнезде, и старшие обняли младших. Анжелика опустилась рядом с ними на колени, прижала к себе Онорину, укрыла ее своим плащом и, стараясь отвлечь малышей от их страхов, начала рассказывать им про кашалотов. Ведь матросы обещали, что скоро они их увидят.

В конце концов, ей пришлось напомнить потерявшим голову матерям, что время уже позднее и пора готовить детей ко сну. Мало-помалу порядок восстановился.

Бертиль призналась, что, кроме жуткого страха, испытанного, когда ее схватили могучие лапищи мавра, она не помнит ничего. Сейчас, сообщила она, у нее ничего не болит. От всей этой истории в памяти осталось только какое-то смутное чувство сожаления.

Пастор Бокер держался в стороне, Абигель была рядом с ним.

Уложив Онорину, Анжелика подошла к ним.

— Ах, пастор, — устало проговорила она, — скажите, что обо всем этом думаете вы? Почему к выпавшим на нашу долю испытаниям добавляются еще и эти

— подозрения и раздор? Прошу вас, поговорите с ними.

Старый пастор был как всегда спокоен.

— Мы очутились в центре вихря, — сказал он. — Я слушаю, но отовсюду слышатся одни лишь нелепицы. Что пользы от моих увещеваний? Против разыгравшихся страстей слова бессильны.