Антон Волков. Книги 1-4

И вот уже красно-рыжие кони вихрем вырвались из облака пара и неудержимо несутся прямо на него — такого маленького и жалкого против лавины раскаленных стальных мышц, алмазных копыт, железных сердец-моторов, не знающих жалости и усталости, не ведающих любви, сострадания, милосердия и прощения.

Могучая, как паровоз ФД, грудь огненной лошади ударила его и сбила наземь, отбросив далеко в сторону, под копыта других коней, несущихся во весь опор к неизвестной цели. На секунду мелькнуло над ним круглое раскаленное брюхо, и начали бить по груди и голове копыта, сравнивая с пропитанной кровью землей, вышибая из ослабевшего тела едва держащийся в нем дух, размазывая плоть между корней, камней, лишаев и мха…

— А-а-а! — дико закричал Семен Слобода и… пришел в себя.

Он лежал на узкой больничной кровати, пристегнутый к ней широкими ремнями из брезента, укрытый грубым солдатским одеялом, одетый в линялую синюю больничную куртку и застиранные бязевые подштанники. Около кровати стояли какие-то незнакомые люди в белых халатах. У некоторых под халатами виднелись военные гимнастерки. Значит, он дошел, добрался, он у своих и товарищ Сталин непременно все узнает?

Губы стоявших около постели шевелились, они о чем-то говорили, но слов Семен понять никак не мог — мешал непрекращающийся гул в голове, как будто oн все еще находился там, в страшном черном лесу, где ползло облако удушливого белого пара, скакали горячие огненные кони и с жутким воем пикировали самолеты. Странно видеть шевеление губ и ничего не слышать, словно люди отделены от тебя стеклянной стенкой. А на душе наступило успокоение — он дошел, он у своих, — и Слобода улыбнулся, слабо раздвинув спекшиеся от жара потрескавшиеся губы.

— Пришел в себя, — заметил один из военных и обернулся к врачу: — С ним теперь можно говорить? Он слова понимает или нет?

— Видите ли, — отведя военного немного в сторону, тихо ответил доктор, — случай чрезвычайно тяжелый, сильнейшее истощение нервной системы, плюс длительное голодание. Нам, конечно, неизвестны все подробности жизни больного до того, как его передали на излечение, но надо еще несколько месяцев, чтобы хоть как-то поставить его на ноги."

"— Я спрашиваю: можно ли с ним говорить? — нетерпеливо перебил врача военный, как застоявшаяся кобыла, притоптывая тесным сапогом. — Почему на койке ремни? Он что, буйный? Поэтому вы его привязали?

— Нет, но в состоянии беспамятства больной может причинить себе вред, — стараясь не обращать внимания на резкий тон собеседника, доктор засунул руки в карманы халата. — У него случаются моменты просветления, возвращения памяти, к счастью, теперь все чаще, но ненадолго. Я же вам говорю: надо несколько месяцев, пока не наступит значительного улучшения.