Антология советского детектива-29. Компиляция. Книги 1-20

— А человека, который от скамейки убегал, видели?

— Не, никто не бегал. Это я побегла, у меня поросенок некормленый.

— Как же так, Варвара Тихоновна? Узнали, что рядом убит человек, и даже на секунду не остановились. Или у вас тут каждый день кого-нибудь убивают?

Свидетельница сразу отбросила тон бестолковой бабы и ответила с достоинством:

— Грешно вам такое говорить. С самой войны у нас и не слыхали, чтоб человек человека убил.

— Не могу понять! Среди бела дня совершается убийство, а вас даже не заинтересовало: кто преступник, почему пошел на такое дело?

— А потому как зверь он, палач распроклятый.

— Вы о ком говорите?

— Известно, о ком — о Лаврушке.

— А я не о Лаврушке спрашиваю, а о том, кто его убил.

— Я и говорю, кто? Кабы я своими глазами не видела...

— Что вы видели?

— Как он петли затягивал, табуретку ногой вышибал.

— Вы опять о Чубасове?

— А о ком же еще? Что Лаврушка, что немцы — из одной кучи золото. Вы Авдотью Клушину спросите. Пусть расскажет, как ее сапогами топтали, всю нутренность отбили. Еще Настю Мигунову, про ее сироток запишите. И Фросю Куликову. И Пашу Мартыниху. И Ефросинью Судареву. Почитай, в каждой избе память осталась.

Нюшка Савельева, единственная, кого свидетели охотно называли по имени, бойкая ясноглазая девушка лет восемнадцати, говорила с пулеметной скоростью."

"— Мне в его сторону и смотреть-то было противно. Я когда и на улице видела — отворачивалась. Отвернусь, плюну, и все. Это надо же! Сам вешал и сам приехал! И где у него совесть была? Своими руками убила бы его, палача проклятого! Ей-богу, не вру, убила бы.

— Где вы находились, когда произошло убийство?

— У продмага была, от Фроськи шла, мы с ней в хоре поем. Вы нашего хора не слыхали? Такого и в Лихове нет.

— Кого вы видели у скамейки, на которой сидели Чубасов и Зубаркин?

— Какой еще Зубаркин?

— Тимофей Зубаркин.

— Это Тимоха-то? А он разве Зубаркин?

— Я вас спрашиваю, кого вы видели у скамьи, кроме Чубасова и Зубаркина?

— Никого не видела.

— Но кто-то убил Чубасова.

— Кто убил?

— Об этом я вас и спрашиваю: кто убил?

— Сам он себя убил, змей ядовитый.

— Кто стоял с ним рядом? Кто его ударил?

— Ничего не видала. Слышала, как ой смеялся, противно так: «га-га-га» — пьяная морда. От одного смеху душу воротило. Мне в его сторону и смотреть тошно было.

— Что вы еще слышали?

— Ничего больше не слышала. Еще как захрипел, ровно боров колотый, слышала, а больше ничего не слышала. Еще как повалился, слышала.

— А крика или спора между Чубасовым и кем другим не слыхали? Должны были слышать, если даже хрип запомнили.

— Был крик. Это когда он уже лежал. «Собаке собачья смерть», — кричали.

— Кто кричал?

— Народ кричал.

— Расскажите, как выглядел человек, который подошел к Чубасову.

— Зачем мне его видеть? Так он меня и дожидался.