Антология советского детектива-1

Завтра с утра предстояла поездка по маршруту, переданному Центром. Вместо себя Эльза оставляла Гартмана, Гардекопф и Фосс отправлялись с ней.

Конечно, перед дальней дорогой необходимо отдохнуть. Но сон не шел: снова и снова перед глазами возникала колонна военнопленных, и сердце останавливалось, и вновь она, словно наяву, встречала полный ужаса и ненависти взгляд родных глаз…

В поселке, на площади, их еще раз пересчитали. Получилось семьдесят. Трем человекам по дороге удалось скрыться в лесу, но многих, очень многих застрелили «при попытке к бегству» — они остались лежать на обочинах и в кювете… Всех солдат и офицеров загнали в покосившуюся, ветхую конюшню.

До войны в поселке размещался один из старейшин конных заводов страны. Гостей и специалистов привлекал конезавод окрасом местной породы: не обычным вороным, а каким–то иссиня–черным. Грациозные кони с точеной шеей и легкой, но мощной грудью считались гордостью края.

Когда началась война, лошадей не успели вывезти, не до них было, и только часть табуна угнали с собой отступающие. Немцы, появившись в округе, тотчас бросились на розыски оставшихся лошадей. К офицеру привели проживавшего поблизости старика.

— Где лошади? — через переводчика спросил у деда офицер.

— Вывезли красноармейцы, а куда — мы того не ведаем, — отвечал старик.

— Я спрашиваю, где «вороной табун»?

— Да кто знает! Не пригоняли вроде табуна с дальних пастбищ…

— Если станет известно что–нибудь, мигом беги к начальнику. Понял?

— Понял: бежать и докладывать. А то как? — пряча усмешку, поклонился старик.

С первых дней на оккупированной земле Зайлер интересовался «вороным табуном», но дальше расспросов дело у него не продвинулось. Табун исчез…

Последнего из пленных втолкнули в конюшню, заперли дверь. Выставили у входа охрану. Пленные сгребали сено, укладывались спать.

— Иван! Артиллерист Иван! Где ты запропастился? — послышался в темноте чей–то могучий голос.

— Тише, чего орешь? Хочешь, чтобы из автоматов по двери шарахнули? — остановил крикуна кто–то, такой же неразличимый во тьме.

— Михей, я здесь, иди по правой стороне, я немного соломы собрал, — откликнулся спокойный голос.

Спотыкаясь о чужие ноги, сопровождаемый чертыханиями, Михей пробрался к артиллеристу. Сбросил шинель на зашуршавшую солому, расстелил, чтобы можно было лечь обоим, и прошептал:

— Ложись рядом, будет теплее, а то по ночам уже холодно.

Иван Петренко последовал совету.

— Ну как? — тихо спросил товарища.

— Плохи наши дела. Стены крепки — кирпичная кладка. Нужен инструмент. Руками подкопа не сделаешь…"

"— Людей бы подобрать, да сразу… но после такой дороги… Спи, утром осмотримся.

— Что–то ты, Иван, хмурый. Приболел? Аль духом пал?

— Голова болит.