Антология советского детектива-27. Компиляция. Книги 1-18

Сам! Вспомни: раннее утро, персональная «Волга», из которой ты вылезаешь — непроспавшийся, раздраженный, в модном пальто, купленном в недавней поездке по Европе; наодеколоненный, в хрустком крахмале рубашки, с шелковым галстуком… И попадается ненароком на глаза дворник, и начинаешь ты отчитывать его — съеженного, покорно кивающего; мол, почему образовались сосульки на карнизе представительного учреждения? Позор! Немедленно… Знать не знаю, какая еще там оттепель ночью была! Совещание сегодня, высокие люди приезжают, чтобы через пятнадцать минут…

Мялся дворник боязливо, сказать что-то пытался, да к чему только слушать, о чем лепечет этот серый человек в черной телогрейке? Отвернулся, повторив гневный наказ, и пошел, плечи расправив и подбородок вздернув, по скользкой от гололеда лестнице, — вверх, к массивным дверям с бронзовыми ручками.

А дворник на крышу полез. Март, подтаявший наст едва держался на скатах и под тяжестью человека рухнул… И не стало человека.

Конечно бы обошлось, нашлись бы оправдания — и, чего греха таить, пытался он извернуться, но не учел: всегда есть любители профессионально сбивать на взлете, и, коли попал на их мушку, не спасешься… Впрочем, мог он спастись… Мог! Если бы не отправился на похороны. Увидел лицо человека в гробу: незнакомое, он ведь и не разглядел тогда, утром злополучным, это лицо; близких увидел, семью — простых людей, простое горе их… И сломался. Не пошел выклянчивать милости, валяться в ногах; муторно вдруг стало, вечностью потянуло, и вспомнились понятия самые что ни на есть отвлеченные: совесть, грех, суета, выбор… И он сделал выбор, очистив совесть от греха и суеты, пусть выбор объяснялся минутной слабостью, но она-то и предрешила судьбу, ибо просить о милости тоже надо своевременно, не затягивая с колебаниями…

А после состоялся разговор с тестем — одряхлевшим, поблекшим, слабеньким, уходящим… И в глазах старика он увидел не разочарование, не презрение, не осуждение, а лишь легонькое, схожее с нежностью сожаление… Старик уже мыслил иным, к чему он, Ярославцев, прикоснулся в этом своем выборе — либо унизиться, либо принять понижение; старик понял суть суеты, ее внешний блеск и тягостную пустоту скрытого за блеском… И потому не осуждал.