Антология советского детектива-27. Компиляция. Книги 1-18

Взаимосвязь людей, их поступков, отношений — все перепуталось; он боялся обидеть невиновных и показаться банальным склочником, обвиняя заведомых недругов; очевидно вопиющие факты вдруг обрели себе оправдание, а сам запев обличительной речи увиделся нелепым до сумасбродства…

Аплодисменты, правда, прозвучали. Разрозненные, квакающе-испуганные и невероятно глупые…

А после была комиссия, пожелания и впредь занимать позицию, активную к недостаткам; затем комиссия завершила работу, и его, как «принципиального, политически грамотного, непримиримого к негативным явлениям», отправили в огромное, разваливающееся от неорганизованности и пьянства автохозяйство.

— Ты, Володя, теперь дипломированный экономист, прошедший серьезную школу комсомола, — с теплой улыбкой напутствовал его автор замечательной характеристики, — и уж на месте, уверен, сумеешь проявить всю боевитость своего характера. Со своей стороны готовы поддерживать тебя ежеминутно и по любым вопросам.

— Ну, Володя, — сказал тесть, — не обессудь: устроен тебе лучший вариант из всех грозящих… Теперь — так: ты в школе учился, знаешь термин «большая перемена». Вот она и грянула. Идешь ты ныне в другой класс, золотой медали не видать… Впрочем, есть шанс сменить школу… Давай-ка, дружок, покуда я жив: в дипакадемию, послушай старого человека.

Не послушал. Ринулся в атаку на автохозяйство. Уже не помнит, что руководило им в таком выборе, — кажется, желание сохранить в себе целостность; да, наверное, так. Целостность и убежденность. И стало хозяйство передовым. Выбил сотрудникам квартиры, новую технику, пьянь если не перевоспитал, то подтянул, сам не пил, брезговал, но к падшим как к больным относился — не на улицу же, не в отчаяние и погибель: давайте выздоравливайте, граждане алкоголики, избавляйтесь от порока, к дисциплине его примеряйте, а не получается — извольте лечиться, только так. И порядок стал идеальный, и план выполнялся, и решались все проблемы каждого, но — какой ценой? Какими приемами? С них и начался его первый шажок в то никуда, в котором он сейчас: в день сегодняшний, когда он едет в сумраке индустриального города на жалкой и грязной собственной машинке — движок подымливает, резина лысовата, краска пооблупилась… А в глазах — не черный, сырой асфальт, не стальные коридоры из грузовиков и рефрижераторов, истекающих мутной влагой, не морось и едва угадываемое ощущение царящего над миром унылого неба, а прошлое: зимний тихий вечер, свет в заснеженной конторке, столик с бумагами и — Матерый, то бишь Лешка Монин: в кожанке, только что сбросивший доху на стул, молодой, сил — как у быка, шоферюга — ас, стоит, усмехается…

И вновь — конторский стол. Запомнил он его.