Антология советского детектива-22. Компиляция. Книги 1-24

— Вы знаете, товарищ политрук, мы с Нагорным вроде как бы побратимы: на гарнизонной гауптвахте вместе отсчитывали срок своей службы.

— И вам досталось на орехи?

— За солидарность, товарищ политрук. Хотелось выручить дружка, да не получилось. Хорошо, что хоть начальник связи душевным человеком оказался: «Обоих, — говорит, — на гауптвахту».

— Душевный человек, говоришь. Веденеева, значит, чтоб не скучно было Нагорному?

— Точно, товарищ политрук.

Немного побыл у нас Павел Петрович (так называл его, я слышал, комиссар дивизиона). Прощаясь с ребятами, политрук обратился ко мне с просьбой:

— Товарищ старшина второй статьи, проведите меня немного. — Во дворе штаба дивизиона он остановился и, внимательно посмотрев на меня, спросил: — Что у тебя за история с Хрусталевой?

Признаться, я готов был к любому вопросу, но только не к этому. Откуда он мог узнать о Марине Хрусталевой? Наверное, меня бросило в жар, потому что политрук, глядя на меня, мягко улыбнулся.

— А ты хорошо ее знаешь?

— Знаю не только ее, но и семью. Это замечательные люди.

— А вот Демидченко другого мнения.

— Что вы, товарищ политрук. Отец Маринки летчик, воевал в Испании. Мать учительница, депутат горсовета. Сама Маринка комсорг группы, мастер спорта по стрельбе. Словом, замечательная девушка.

— Почему же Демидченко говорит, что она странная какая-то.

— Может быть, это еще вначале. Тогда поведение Маринки показалось немного странным и мне. Ну и начал знакомиться с ней самой, ее товарищами, семьей. Вот и дознакомился. Влюбился так, что не знаю теперь, что и делать. Об этом только вам, товарищ политрук.

— Спасибо, что доверяешь. Ну а в чем все-таки странность ее поведения?

— Она, конечно, что-то скрывает. Я несколько раз пытался выяснить, но она так ничего и не сказала. Грозилась даже, что если я еще раз спрошу ее об этом, она не захочет больше видеть меня.

— Даже так ставился вопрос?

— А не дурачит ли она тебя?

— Что скрывает от меня что-то, это ясно без слов. Кстати, не только от меня, но и от матери. Но чтобы дурачить, нет, исключается. Скорее все это — какие-нибудь девичьи причуды.

— С причудами шут с ними. А вот если что-нибудь серьезное, тогда нам этого никто не простит.

— Товарищ политрук, ну пусть меня, а мать? Сами знаете, материнское сердце обмануть нельзя.

— Сам же говоришь, что скрывает и от матери.

— Так это ж если пустяк.

— Ну ладно, поживем увидим. Так, говоришь, не знаешь, что делать? Кончишь службу, и, если и она любит тебя, будете оба счастливы.

— В том-то все и дело, что ее не поймешь. Гордая она очень.

— Гордая — это хорошо. Лишь бы не капризная.

— Нет, девушка она самостоятельная, но с характером. И все бы ничего, да вот в последний раз, когда я зашел к ней домой, она почти не стала со мною разговаривать.