Антикиллер-5. За своего…

Ей все по фигу. Раньше, очень давно, когда ее лифчик легко прятался в задний карман джинсов, она после таких вот воплей могла всю ночь не спать от страха, от всяких дурных мыслей – про мать, там, про жизнь и прочее. Малолетняя дура (гав-гав-гав). Ссыкуха. А теперь они хрен ее достанут… В домике печка, в домике (гав-гав-гав) пироги, кренделя… вензеля… штепселя…

– Где этот крендель, твой дружок?!

И этот домик рассыпался. Ящик сидит на ее кровати, схватился за подушку, трясет.

– Это он свинтил мой ствол? Ну? Где он? Отвечай, быстро!

– Я сплю. Не знаю.

Рожа черная от злости, хотя это он еще сдерживается…

Хлоп. Пощечина. Ага, уже не сдерживается.

Ладно.

Цифра уперлась затылком в изголовье, толкнула его обеими ногами в живот. Ящик потерял равновесие, улетел, соскользнул, упал. Пока возился, пока вставал, она вскочила на кровати, схватила лампу со стола, грохнула об стену – плафон и патрон снесло начисто, – выставила перед собой, завизжала:

– Не дергайся, сказала! Всажу в брюхо все двести двадцать, сразу сдохнешь!

Ящик сверлит глазами на расстоянии. Подойти не пытается. Опытный, знает…

– Этот твой вчерашний хрен… Это он, да?

– Откуда я знаю?

– Зато я знаю. Как его звать?

– Козлик лоханутый его звать! Выйди и крикни: «Козлик, бе-е»! Прибежит, наверное!

И вдруг улыбочка прорезалась. Ящик улыбается, как принц Уэльский на балу у королевы. Это он умеет. Мать когда-то повелась на его улыбочку, с тех пор сидит в говне.

– Ого. Так здесь, наверное, любовь. Втюхалась в козлика, да?

Цифра оскалила зубы.

– Отвали, а?

– Ладно, ладно. Страдания, переживания, сиськи-письки, я понимаю. А винт ему зачем? Застрелиться хочет? Или мочкануть кого? Соперник, что ли?

– Вот у него и спроси.

– Ага, – улыбочка еще шире. – Значит, признаешь, что все-таки он взял. Ключи с полки спер, говнюк, да?

– Сам говнюк!

Он замахнулся, дернулся. Цифре надоело, она выбросила вперед руку с торчащими голыми проводами, но Ящик начеку – скользнул в сторону.

– Ты, мелкая сучка, блить, ты как с отцом разговариваешь?

– Ты мамкин ё…рь, а не отец! Пошел отсюда!

Его аж перекосило от злости. Только улыбочку свою снять забыл, так и висит на нем, как застывшая маска, – а остальная рожа прямо ходуном ходит, будто черви под кожей копошатся. Вот уж точно, ящиком пришибленный. Как только мать с ним трахается? Да еще кусает, синяки насасывает… А он их носит гордо, как награды.

– Может, хватит уже собачиться, эй?

А вот и она. Губы накрасила, ногти навела, прическа, макияж, шелковый халат с вишнями, который в Сызрани отжали у того дальнобоя. Он его жене, наверное, в подарок вез, а теперь мать его носит, и ей пох абсолютно. Увидела разбитую лампу, поджала губы.