Три Анны

– Истинно так. Председатель, вишь, приказал в своём колхозе избу для детей отвести и с утра до вечера там ребятишек держать, чтоб матерей, значится, на работу выгнать.

Она негодующе подняла брови и прошипела:"

"– А разве это дело? Ты мне скажи, Верка, какое дитя без родительского глаза может в ум войти? Да ребёнок все родовые порядки забудет и ни отца, ни мать, опосля как вырастет, не уважит!

– Верно, верно, баешь, – бормотала в ответ говорившей та, кого назвали Веркой. – Хотя, с другой стороны, с дитями председатель дельное надумал, надо бы бабам руки развязать маленько.

А то колотишься цельный день по хозяйству, а за подол мальцы цепляются. Того и гляди с ног свалят. Я вон своего Витьку один раз кипятком ошпарила, когда чугун из печи доставала.

Под мерное бурчание соседок по платформе, Аня принялась обдумывать, куда податься в Ленинграде, где у неё не было ни одной живой души из знакомых.

Она никогда прежде не была в большом городе, да и в Олунец наезжала от случая к случаю, когда её брал с собой Нгуги. Наверное, в Ленинграде есть постоялые дворы, где можно заночевать? В Дроновке или в Олунце она без колебаний постучала бы в первую попавшуюся избу и попросилась на ночлег в сенях. И её наверняка бы пустили. А есть ли в ленинградских домах сени и пустят ли её скоротать там ночь, она сомневалась.

По книгам Фёдора Достоевского, город представлялся ей сумрачным, грязным и безразличным к человеку. Так ли это? Аня от души надеялась, что нет и что через некоторое время она сможет смотреть в лицо жизни так же, как девушки-певуньи – весело и напористо.

В вагоне Аня сидела зажатая между двумя плотными мужиками, пропахшими табаком, и не смела пошевелиться. Уже через полчаса после отхода поезда от сгустившейся вагонной духоты можно было топор вешать, и Аня чувствовала, как в висках медленно нарастает боль. Она не спала почти сутки, с тех пор как, собрав вещи и распрощавшись с Нгуги, села на подводу, выделенную ей новоявленным колхозом «Красный Дроновец». Подумав, что стоит попытаться подремать, она прикрыла глаза и проснулась от настойчивого мужского голоса, долбившего прямо в ухо:

– Дочка, слышь, дочка, есть хочешь?

Промычав в ответ что-то невразумительное, Аня приподняла веки и увидела прямо перед глазами уже очищенное яйцо, сваренное вкрутую, с налипшими на него крошками табака-самосада. Не сразу поняв, что это означает, она перевела взгляд на соседа – пожилого мужика с круглым лицом и широким носом.

Он причмокнул губами и произнёс:

– Не побрезгуй, дочка, угостись.

– Спасибо.

Она действительно давно не ела. Уничтожив яйцо в два жевка, Анюта с тоской подумала, что в Ленинграде её уже никто не угостит по-свойски, и остро пожалела, что уехала. Может быть, стоило остаться в «Красном Дроновце»? Хотя, нет.