Три Анны

Давая знать, что пора уходить, Нгуги принялся усердно выталкивать Аню в сени. Её сразу охватил холод, но слуга проворно накинул ей на плечи тулупчик, покрыл голову платком и протянул мешок с освежёванным зайцем.

– Пойдём, пока светло, провожу тебя до опушки. А завтра к полудню приходи.

Ловко сунув ноги в навострённые к выходу лыжи, Нгуги мощно побежал вперёд, рассекая грудью ветер. Идти сзади этой живой защиты было одно удовольствие. Спину приятно оттягивала тяжесть мешка с едой (бабе Кате на неделю хватит дёснами шамкать), а в душе, несмотря на трескучий мороз, пели весенние жаворонки! Работа! Её взяли на работу! Доживём теперь до Пасхи, баба Катя. Как пить дать доживём!

За лесом Нгуги остановился:

– Дальше иди одна. Я людям на глаза не показываюсь, – чуть помедлив, пояснил: – Дикие они. Никогда негров не видели. Фиопом дразнят, а я не эфиоп, я из Кении. Страна такая в Африке.

Увидев, как с интересом расширились Анины глаза, озорно растянул в улыбке иссиня-чёрные губы: – А массу ты не бойся. Он немного того… – Нгуги покрутил пальцем у виска. – Мы с ним на каторге познакомились.

Чуть отъехав назад, помахал оторопевшей Ане рукой и напомнил:

– Завтра к полудню. Не опаздывай!

* * *Увидев свежую тушку зайца, баба Катя разохалась, прослезилась, и даже поцеловала Аню в серые растрёпанные волосы, больше похожие на пук нечёсаной кудели.

– Хоть и глупая ты девка, но толк в тебе есть. Работница из тебя хорошая вырастет, сноровистая, а больше ты всё равно ни на что не годна.

Не прошло и часа, как их убогая изба с одной комнатёнкой наполнилась ароматом варёного мяса, приправленного сушёным листом любистока. Тоску разгоняло весёлое потрескивание уголька в печи, сулящего тепло и уют, да стрекотание сверчка – запечного жителя.

Вся обстановка бабы Катиной избы рассказывала о неизбывной бедности: огромный сундук со старой рухлядью, годной разве что огородному пугалу, скоблёный стол посреди горницы да поставец с чёрными от старости иконами в красном углу. Но, несмотря на нищету, Анюта любила свой дом, в котором выросла. Лучшего она не ведала и, если бы её спросили, желает ли провести здесь всю жизнь, без колебаний ответила бы: «Да».

Завтрашний день в услужении, а ещё больше признание Нгуги о каторге волновали не на шутку, заставляя Аню в тревоге сжимать острые кулачки.

Даже тогда, когда она ела похлёбку, наваренную бабой Катей из заячьих потрошков, в голове крутилось одно: «Каторга, каторжник».

В деревенском обиходе «каторжник» – одно из самых обидных ругательств. Парни за него могли и отдубасить как следует, а бабы, заслышав этакое, оттаскать за волосья, чтоб неповадно было язык поганить.

В Анином понятии каторга представлялось чем-то сродни аду, как его рисуют на картинках в календаре.