«Волос ангела»

Понял и удивился самому себе — ни страха, ни судорожного желания вырваться из плена жутких обстоятельств, в которые завела его нелегкая судьба; если там, в море, погружаясь в темную, бездонную пучину, он еще отчаянно цеплялся за жизнь, из последних сил выбираясь на поверхность, страстно желая дышать, ходить по земле, существовать, неважно как, но существовать, то теперь у него не было такого желания. И куда выбираться, что хорошего его может ждать за стенами Лубянки? Новый мир — он ему чужд, как стал теперь чуждым тот, в котором он прожил прежде столько лет. Родных здесь нет, знакомых тоже — не считать же знакомыми чекистского следователя или приходившего к нему чекиста в пенсне, назвавшегося Айвором Яновичем?

Почему его не убили в боях, почему не свалил сыпняк, почему он не утонул, наконец! Тогда бы не было всего этого кошмара эмиграции, тупой, никому не нужной муштры, уже ни к чему не пригодной, да, непригодной, незачем себя обманывать, армии «белых мстителей», как высокопарно именовали их эмигрантские газетенки; тогда он не продал бы свое честное имя, как Иуда, за тридцать сребреников и не отправился бы сюда, в Россию, чтобы, ступив на родную землю, очутиться здесь, на Лубянке, где он теперь лежит на кровати, тайком глотая слезы жгучего стыда и бессилия.

С теми, кто остался на том берегу моря, покончено. Они уже более не существуют для него с тех пор, как он начал говорить в ЧК. И он для них — труп. А эти? Что он для них и они для него?

С теми он больше не может, а с этими не хочет! В его роду еще не было предателей, выдававших своих, пусть даже бывших, товарищей. Сохранить себе жизнь ценой выполнения заданий чекиста в пенсне, стать чем-то вроде провокатора? И можно ли ему верить: все разведки и контрразведки мира одинаковы — их люди всегда поначалу сулят золотые горы, пока ты не согласился, а стоит только дать согласие, взнуздывают жесткой уздой и пришпоривают, в кровь терзая твою душу хлыстом угроз и принуждения, а награда одна…

Подожди, но этот в пенсне не обещал тебе золотых гор, не понуждал, не грозил… Ловкая игра?

Какая теперь разница, играет он, притворяется или говорит вполне искренне? Ему не понять, что бывает с человеком, сломанным житейскими невзгодами, — безысходная усталость, бесконечное равнодушие к себе, своему будущему. И откуда чекисту знать, что все это овладело Березиным еще там, на дальних берегах южного моря? Нося эти чувства в себе как незаживающую рану, он дал согласие на отправку в Россию, плыл на дубке, сидел в ЧК, рассказывал все, что знал, следователю, ехал сюда, в Москву. Нет, там, на юге, когда следователь начал припирать его фактами, он еще немного судорожно дергался, наверное по инерции, чего-то боялся, но потом, в один из дней, почувствовал себя вконец опустошенным.