Американ Босс

Прямо сейчас.

Я не вижу его лица, а кивок согласия чувствую лбом. Раскаленная тяжесть тела покидает меня и, несмотря на то, что кожа покрыта горячим потом, в ту же секунду я промерзаю до костей. Слышу легкий шорох поднимаемых с пола вещей и бренчание пряжки, и когда убеждаюсь, что до момента прощания остается не больше тридцати секунд, открываю глаза и, закутавшись в простыню, встаю.

Максим уже в прихожей, наклонившись, зашнуровывает кроссовки. Сердце начинает надрывно ныть, недвусмысленно намекая, что главная боль ждет меня совсем скоро.

Выпрямившись, он пробегается пальцами по взъерошенным волосам и смотрит на меня. Был бы он пострашнее, не таким широкоплечим и высоким, возможно, мне было бы чуточку легче. Но нет, реальность не дает мне не единой поблажки. Максим красив до неприличия.

— Ни-ка, я…

Красивый, даже когда у него глаза красные.

— Хорошего полета, Максим, — одариваю его той самой ухмылкой шизофреника, которую тренировала пару часов назад. — Провожать я тебя не поеду. Надеюсь, ты сам все понимаешь.

Так мы и стоим, секунду, две, три, минуту, пока я не выдерживаю, и развернувшись, не убегаю в спальню. Плотно захлопываю дверь и закрываю ладонями уши, чтобы не слышать, как Максим уходит из моей жизни.

42

Максим

— Уже перестроился на Нью-йоркское время? — с ухмылкой спрашивает лицо бати в экране моего айфона. — В Москве вроде два ночи, разве нет?

— Мне не спится.

Тупо вот так звонить отцу, когда и сказать нечего. Вернее, сказать мне есть что, но слова отказываются покидать гортань, будто намертво прилипли к стенкам. Потому что, с какой стороны не посмотри, я все-таки мужик, а ныть о том, что окончательно запутался — это, вроде как, не по мужской части. При этом находиться с собой наедине тоже не получается: не могу избавиться от ощущения, что вся моя жизнь летит к чертям, а я со стороны просто за этим наблюдаю.

Лицо отца становится серьезным, и он делает знак кому-то рукой, прося оставить его одного.

— Ты не в настроении, как я погляжу, — замечает он, после того как раздается звук захлопывающейся двери. — От деда заразился?

— Дед по жизнерадостности всем нам фору даст. Ты и представить себе не можешь, как он на мясе повеселел.

— Рад за него, — усмехается отец. — Ну а с тобой что? Неужто вегетарианцем стал?

«Не вегетарианцем, а оленеводом», — подсказывает ЭмДжей.

Я машинально тру шею с попытке освободиться от спазма в горле. Блядь, почему чувства — это так сложно? С каких пор вообще все стало настолько сложно, что я испытываю потребность об этом поговорить?

— Я девушку встретил, пап.

Глаза бати весело вспыхивают и он, откинувшись на спинку рабочего кресла, знакомым жестом засовывает в рот зубочистку.

— Вляпался-таки в борщ. Вполне ожидаемо.

— Для меня — нет. Я не знаю, что делать.