Мир Аматорио. Исчезнувшая

Ее взгляд пустой, остекленевший, наполненный слезами, один глаз отек от удара.

В жизни я только один раз испытывал страх. Это произошло, когда Ким упала с велосипеда и несколько секунд не двигалась. Никогда не забуду, как я ненавидел себя за беспомощность. Я таращился на глубокий кровоточащий порез на колене Ким и злился, что не могу забрать себе ее боль.

Но сейчас мой страх не сравнится ни с чем.Я абсолютно напуган. Я продолжаю смотреть проклятое видео и хочу вырвать себе глаза, вскрыть вены, истечь кровью. Я готов на все, чтобы кошмар, который разворачивается на записи, стал глупым жестоким розыгрышем.

Камера переносится вниз, и та же чертова мужская рука задирает подол платья. Ублюдок разводит ноги Ким в стороны, и я сжимаю телефон до побледневших костяшек. Я сломаю кости этого ублюдка перед тем, как убью его.

Ким проявляет слабую попытку его остановить. Но сраный сукин безжалостно прижимает ее бедро своим коленом к кровати и вытаскивает свой поганый отросток.

Нет.

Нет.

Нет, блядь!

Я кричу так громко, что мое горло сжимается от боли.Эта мразь насилует Ким.

Я бросаю бутылку вглубь номера, и с громким звоном она разбивается. За ней я швыряю телефон и поднимаюсь на ноги. Раз за разом ударяю кулаком в стену. Ненависть кипит в венах, кажется, я могу сгореть заживо.

Мобильный упал на пол, но проклятое видео не прекращается. Я слышу каждый шлепок, каждый стон и каждый рык ублюдка. В попытке заткнуть его я истошно ору на весь номер.

– Ты видишь это, Кэш? – разносится его насмешливый шепот.

Я пытаюсь справиться с бешеным дыханием и поднимаю телефон. Запись продолжается. На видео светлые волосы Ким, и ублюдок наматывает их вокруг кулака. Он резко дергает на себя ее голову, принуждая придвинуться к краю кровати.

Гнев просачивается в мою кожу и кости, пока сукин сын отпускает ее волосы и пытается пальцами разомкнуть ее губы. Ким отворачивается, но он заставляет раскрыть ее рот.

Блядь, я не могу это видеть. Не могу. Не могу. Не могу.

Я бросаю телефон в стену. Экран разбился и покрылся трещинами, но я все еще слышу довольный стон этого куска дерьма.

– Она так хорошо сосет. Спасибо, что обучил ее для меня.

Мой гнев берет верх. Я разбиваю телефон до тех пор, пока он не выключается. Дальше я начинаю крушить любое, что попадается под руку. Стол, зеркало, светильник… Все разлетается на осколки.

– Кэш.

Я замираю, когда позади меня раздается хриплый голос, и разворачиваюсь.

Посреди разгромленного номера стоит Десмонд. Его лицо бледное, взгляд холодный и отстраненный. Брат смотрит на осколки, усеивающие пол, и переводит глаза на меня. Они налиты кровью, в них застыли непролитые слезы.

В последний раз, когда Десмонд имел такой вид, мы хоронили маму.

– Я относился к ней, как к сестре, – говорит он, его лицо искажено болью.