Амалия. Книги 1-5

Но когда дверца кареты захлопнулась, лицо Строгановой исказилось, и она прошипела: «Шлюха! Потаскуха!» Это графиня-то, утонченная особа, которая всегда предпочитала говорить по-французски, а не по-русски! Мало того, она, совершенно как какая-нибудь крестьянка, вцепилась Полине Сергеевне в волосы, стала бить ее куда ни попадя и тыкать в нее своим острым веером! А деваться было некуда, карета ехала быстро, Полина Сергеевна задыхалась от слез, закрывалась руками, лепетала жалкие, никчемные слова. И вот они все-таки приехали, Строганова посмотрела на нее и улыбнулась. Подошел лакей, открыл дверцу.

– Голубчик, – ласково сказала мегера, тотчас же вновь обращаясь в изысканную светскую даму, – что-то Полине Сергеевне нездоровится, вы уж проследите за ней!

Графиня обмахивалась веером, ее лицо горело торжеством, и она с улыбкой следила, как ненавистная соперница уходит. Да что там уходит – та убегала, отворачивая покрытое синяками лицо, чтобы не видеть страшную женщину, супругу любовника, которая не пожелала делать вид, что ничего не замечает и ни о чем не догадывается. Но самое ужасное было другое. Стоило Полине Сергеевне намекнуть любовнику, что его жена способна на все, и рассказать, что графиня била ее в карете, как Андрей Петрович залился обиднейшим хохотом и объявил, что она наговаривает и что он всегда знал – у нее безграничная фантазия. Полина Сергеевна показала ему следы от острых пластин веера, повторила слова, которыми графиня честила ее, – тщетно: граф был уверен, что она солгала, ведь его кроткая Оленька не способна ни на что подобное.

Почему, почему баронесса именно сейчас вспомнила о том моменте своей жизни, который считала самым унизительным? И тут же ей пришел на память другой момент, когда ей казалось, что она потерпела окончательное поражение. Какая-то комната с невыносимо желтыми штофными обоями, посередине стоит Андрей Петрович, равнодушно скрестив на груди руки, и смотрит на свою любовницу. Только вчера Полина Сергеевна с ужасом поняла, что находится в положении, и пришла требовать от него, чтобы он развелся с женой и женился на ней.

– Милая, – сказал Строганов самым неприятным своим тоном, какой приберегал обычно для крайне несообразительных слуг, – голубушка, к чему мне воспитывать чужих детей?

Она растерялась, забормотала оправдания, стала давать клятвы, одну опрометчивее другой, а граф взирал на нее с совершенным равнодушием. И, воспитанный человек, не преминул-таки ее добить.

– Поленька, – сказал Андрей Петрович, – я тебя предупреждал, что надеяться на брак со мной напрасно. Жена должна быть половиной карьеры. Моя жена доставила мне связи и приданое, и к тому же она порядочная женщина, на ее поведение я пожаловаться не могу. Бросать ее и Льва я не стану.