Амалия. Книги 1-5

Он, оказывается, был вовсе не надменным снобом, который не видит дальше своего носа, а глубоко уязвленным человеком. Человеком страдающим, который добровольно надел на себя маску и не заметил, как со временем она стала его лицом. Но, хотя Амалии было искренне жаль своего незадачливого друга, она понимала, что решения своего не переменит. Слишком многое их разделяет. И будет разделять всегда, потому что Амалия, несмотря на все горести, выпавшие на ее долю, неизменно ощущала свою причастность к светлой стороне бытия, а Евгений пришел с темной стороны, и его характер выковали гадливость, страх и отчуждение. Им никогда не понять друг друга – хотя, быть может, он и увлекся ею именно потому, что она была создана совсем иначе, чем он. Кажется, Полонский тоже почувствовал, что никакие его слова не изменят положения, потому что спросил с затаенной горечью в голосе:

– Вы ведь не передумаете?

Амалия только отрицательно покачала головой.

– Ну и глупо, – с ожесточением промолвил Евгений. – Просто глупо. Подумайте только, чего вы себя лишаете. Вы ведь хотите блеска, титула, богатства, я знаю. Все их хотят, никто не желает быть убогим, неродовитым и нищим. Я мог бы дать вам все это, и тем не менее вы меня отвергаете.

Это было уже прямое оскорбление, которого Амалия не могла стерпеть.

– Да, в самом деле, какая потеря… – колюче промолвила она. – Сколько веков известны графы Полонские – пять или, может быть, десять? Как бы не так! – Она соскользнула с качелей и приблизилась вплотную к Евгению. Ее глаза горели, как две злых звезды. – Полонские произошли от певчего, который приглянулся сумасбродной Елизавете Петровне, и она произвела его в графы. А мои предки Браницкие шестьсот лет сражались за свою землю. Мои предки Мейссены происходят от Боэмунда, графа Антиохии, который брал Иерусалим в первом Крестовом походе, и его потомка, тоже Боэмунда, комтура Тевтонского ордена. Где тогда были ваши предки, уважаемый Евгений Петрович? Ловили вшей на печи? – Амалия перевела дыхание. – И кто ж из нас более родовит? Я рвусь к блеску и богатству, значит? Знаете, кто-то из моих предков сказал: «Никто на свете не может дать мне больше того, чем я захочу взять». И я повторю вслед за ними: никто и никогда!

Ее щеки полыхали, лоб горел, душу переполнял гнев – на себя, оттого что прежде ей не случалось испытывать такой ярости, и на Полонского, который эту ярость в ней вызвал. Амалии было стыдно, что она так забылась и позволила чувствам взять над собой верх, но не выговориться она не могла. Евгений выслушал ее со своим обычным ледяным непроницаемым лицом.

– Простите меня, – кротко сказал он, когда Амалия, которую душило негодование, умолкла.