Амалия. Книги 1-5

Поговаривали, что на жизнь императора Александра Освободителя готовится очередное покушение, но, так как убийцы охотились за ним уже много лет и до сих пор их усилия ни к чему не привели, мало кто придавал значение этим слухам, в том числе и сам император.

Офицер, заглянувший в карету, увидел усталое лицо Волынского, хорошо ему знакомое, и у окна – молодого человека лет тридцати, приятной наружности, несколько, впрочем, пострадавшей от кислого выражения его лица. Напротив мужчин сидела элегантная смуглая барышня в мехах, державшая поперек колен какой-то продолговатый сверток. Офицер нерешительно покосился на сей подозрительный предмет, внутри которого могло размещаться что угодно – даже бомба с часовым механизмом.

– Э… а что там? – решился спросить офицер, кивая на сверток.

– Не вашего ума дело, – скрипучим голосом сказал Волынский. – Пропускайте!

Не смея более настаивать, офицер захлопнул дверцу и отошел назад, в досаде одергивая перчатки. Карета миновала шлагбаум, завернула во двор и остановилась.

Все трое вылезли из кареты, причем руку девушке подал Волынский. Молодой человек держался несколько в отдалении и, казалось, был преисполнен смертельной обиды на весь мир.

Позади остались ступени крыльца, лестница, сверкающая мрамором и устланная вершковой толщины ковром, подобострастные лица лакеев. Посетителей проводили в одну из комнат, где топилась изразцовая печь, и велели ждать.

Молодой человек подошел к окну, заложив руки за спину.

– Имейте в виду, – процедил он сквозь зубы, – я не намерен участвовать в этом фарсе.

Пожалуй, нелишне будет упомянуть, что молодого человека звали Аркадием Пироговым и что он более трех месяцев томился под Парижем в частной клинике для душевнобольных, прежде чем за ним явилась Амалия Тамарина и освободила его.

Если бы среди персонала клиники была хоть одна женщина, Пирогов бы, несомненно, соблазнил ее и убежал оттуда; но беда заключалась в том, что (наверняка не без участия Рудольфа) все санитары, с которыми бедному агенту довелось там иметь дело, оказались мужчинами. Поэтому, когда его напарница наконец соизволила вспомнить о нем и освободила его из заточения, Пирогов испытывал к ней чувство, весьма далекое от благодарности.

– Я так и не понял, – добавил он, оборачиваясь к Амалии, – какое отношение имеет вся эта белиберда о каком-то кузене, о каких-то убитых и каких-то украденных драгоценностях к картине Леонардо.

Волынский и Амалия переглянулись. На губах сановника заиграла легкая улыбка.

– Ах, Аркаша, Аркаша… – сказал Волынский, качая головой. – Разумеется, никакого отношения к нашему делу они не имеют. Но, вероятно, кое-кому будет любопытно все это выслушать.

– Не сомневаюсь, – сухо сказал Пирогов.