Амалия. Книги 1-5

По такому случаю в Жарове собралась вся молодежь. Была и Изабелла Антоновна Олонецкая, изящная пепельная блондинка лет тридцати пяти с блестящими светлыми глазами и надменным маленьким ртом. Как уже говорилось, Изабелла Антоновна прибыла для ознакомления с породами лошадей, которые разводил господин Карелин, и, похоже, осталась весьма довольна результатами осмотра. Амалия едва успела перекинуться с гостьей несколькими словами, как подошедший Верещагин увлек девушку на танец, и она не смогла ему отказать.

Емеля начал издалека. Он похвалил внешность Амалии, отдал должное ее уму и чуткости и стал ронять довольно-таки многозначительные намеки об одиночестве, о том, как тяжело в жизни положительному молодому человеку из разночинцев, достойному лучшего.

– Я не могу себе позволить жениться, – вздыхал он, в который раз едва не отдавив Амалии ноги при очередной фигуре танца, – семья – это, знаете ли, весьма и весьма чувствительно для нашего кармана, – похлопывал Емельян себя по карману и глядел на Амалию пристально, гипнотически.

«Ну и что? – думала Амалия. – Дальше что, милостивый государь?»

А милостивый государь все расспрашивал ее, что она думает о чрезвычайно модной ныне свободной любви, в защиту которой высказывается так много людей, лишенных предрассудков.

Амалия ненавидела, когда ее пытались вогнать в краску. Кстати сказать, о свободной любви ее драгоценная матушка, наделенная необыкновенно здравым смыслом, высказывалась так:

– Запомни, моя дорогая: никакой свободы в любви не бывает!

В самом деле, не зря же поэты на все лады величают любовь «пленом», «рабством» и «неволей нежной», не забывая, впрочем, прибавить, что она «свободы сладостной милее и дороже» и что они, поэты, ни за что не променяют ее на тоску постылых будней. Однако дерзкий Верещагин вряд ли имел в виду данный аспект величайшего в мире чувства.

– Ах, Амалия Константиновна, – вздыхал он, нежно прижимая к себе руку девушки, – вы – чистый бриллиант, и подумать только, никто этого не ценит!

«Однако, – думала Амалия, не переставая улыбаться. – А вы, сударь, тонкая бестия, как говорит мой дядюшка Казимир… очень тонкая… а по виду даже не скажешь…»

– Такая девушка, как вы, – гнул свое журналист, – могла бы составить счастье любого! И даже вашего покорного слуги.

– В самом деле? – пролепетал бриллиант (чистейшей воды), глядя на журналиста карими признательными глазами, в глубине которых нет-нет да вспыхивали золотые искорки. – Каким же образом?

Емеля-пустомеля вновь пустился в подробные объяснения. Любовь, мол, есть союз двух сердец, основанный на взаимном влечении, и ей ни к чему гадкие брачные узы, которые все только портят.