Лампа разыскивает Алладина

Бабушка снова взялась за спицы.

– Вовсе нет! Мой муж был военным, до генерала из солдат вырос. Ох, мы с ним всякое прошли, пока в Москве осели, помотались по гарнизонам. Так вот, Алексей Михайлович, царствие ему небесное, земля пухом, порядок любил. Бывало, зайдет к ребяткам в казарму, все сам проверит да как гаркнет: «Эй, молодцы! Почему гантели в тумбочке лежат? Вы что, мышей развести хотите!»"

"Главное – аккуратность! Я с внуками…

Плавную речь милой старушки нарушило громкое тявканье.

– Фима, перестань, – крикнула пенсионерка.

Но пудель и не подумал послушать хозяйку, наоборот, услыхав ее родной голос, он загавкал еще сильней.

– Прекрати, – стала сердиться бабушка, – деток напугаешь.

Фима продолжал концерт.

– Вот сейчас ремешка дам!

– Гав, гав!

– Замолчи!

– Гав, гав!

– У-у-у-у.

Я вздрогнула: к резкому тявканью пуделя присоединился густой, низкий по тону вой, который стала издавать такса Фома.

– Вот негодники, – поднялась с кряхтением на ноги пенсионерка, – пьяниц ненавидят. Стоит учуять алкоголика, просто бесятся. Ну народ! Такая молодая! Только гляньте! Выпила бутылку водки, почти всю разом, без закуски и спать легла! Здесь дети маленькие, пожилые люди, никого не постеснялась. Ладно, пойду собак отгоню, жаль, теперь милиция по парку не ходит! Раньше бы выпивоху мигом в вытрезвитель оттянули. Демократия настала! Кушай спирт в любом месте, не давай людям отдыхать.

Продолжая ворчать, бабуся посеменила к лавке, где мирно дрыхла Аллочка.

– Фима, замолчи!

– Гав, гав!

– Фома, сейчас нашлепаю!

– У-у-у.

– Фима, Фома!

– Гав, гав, у-у-у!

– Безобразники, получите на орехи! А-а-а-а!!!

Резкий крик воткнулся в воздух, словно горячий штырь в мыльную пену.

– Помогите, – орала бабушка, – Фима, Фома, Аня, Ваня, домой, живо, скорей!

Забыв про оставленное на скамейке вязанье, пенсионерка схватила одной рукой пуделя, второй таксу и, подталкивая перед собой двух светловолосых малышей, с несвойственной старческому возрасту прытью ломанулась прямо по газону в сторону метро.

Остальные люди бросились к скамейке.

– Померла!

– Во! Коньки отбросила.

– Молодая больно, жалко ее!

– Обычное дело, паленой ханки опилась.

Орудуя локтями, я пробилась в первый ряд зевак и прижала руки ко рту, чтобы загнать внутрь рвущийся наружу вопль.

Каменно-спокойное, потерявшее всякое напряжение лицо Аллы смотрело вверх, глаза были распахнуты, рот открыт, руки широко раскинуты, а ноги странно вывернулись в коленях, словно бедная девушка попыталась перед смертью встать, но не сумела.

Около лавочки валялась пустая бутылка из-под дешевой водки, если в ней и были остатки, то они давно впитались в землю.