All Flesh is Grass

— Дорогая моя,  — отеческим тоном начал сенатор,  — я понимаю вашу озабоченность, я весьма вам сочувствую, и можете не сомневаться.

Что ж, видно, беседа моя с представителями Вашингтона закончена. Я медленно побрел по шоссе, вернее, рядом с ним, по взрытой, перепаханной земле, из которой уже поднимались тоненькие зеленые ростки. Семена, посеянные той странной бурей, взошли удивительно быстро, и теперь побеги тянулись к свету."

"Каков-то будет урожай, с горечью подумал я.

And A wondered, too, how angry Nancy might be at me for my fight with Hiram Martin. I had caught that one look on her face and then she'd turned her back and gone up the walk.

And she had not been with Sherwood when he had come charging down the walk to announce that Gibbs had phoned.

И еще любопытно, очень ли Нэнси на меня сердится за драку с Хайрамом Мартином. Какое у нее тогда было лицо... а потом она сразу повернулась и ушла. И когда ее отец прибежал сказать мне, что звонит Гиббс, она не вышла из дому.

For that short moment in the kitchen, when I had felt her body pressing close to mine, she had been once again the sweetheart out of time—the girl who had walked hand in hand with me, who had laughed her throaty laugh and been an unquestioned part of me, as I had been of her.

Nancy, I almost cried aloud, Nancy, please let it be the same. But maybe it could never be the same, I told myself. Maybe it was Millville—a village that had come between us for she had grown away from Millville in the years she'd been away, and I, remaining here, had grown more deeply into it.

В ту короткую минуту на кухне, когда она припала к моему плечу, она вдруг стала совсем прежней  — моя любимая, та девушка, с которой мы когда-то ходили, взявшись за руки, та, что смеялась милым грудным смехом и дня не могла прожить без меня, как и я  — без нее.

— Нэнси!  — едва не закричал я.  — Нэнси, прошу тебя, пускай все опять будет по-старому!

Но, наверно, к старому возврата нет. Наверно, это Милвилл виноват, это он стал между нами: за те годы, пока Нэнси тут не было, она переросла наш город, а я оставался здесь и еще глубже врос в него всеми корнями.

You could not dig back, I thought, through the dust of years, through the memories and the happenings and the changes in yourselfin both yourselves—to rescue out of time another day and hour. And even if you found it, you could not dust it clean, you could never make it shine as you remembered it. For perhaps it never had been quite the shining thing that you remembered, perhaps you had burnished it in your longing and your loneliness.

And perhaps it was only once in every lifetime (and perhaps not in every lifetime) that a shining moment came. Perhaps there was a rule that it could never come again.

“Brad,” a voice said.

Нет, сквозь пыль стольких лет, сквозь все воспоминания, случаи и события, сквозь перемены, что произошли и в ней и в тебе самом, не докопаешься так легко до прошлого, не вырвешь из него минувший день и час. И если даже доберешься до него, слишком плотно он зарос пылью времени и уже не вернешь ему того незабвенного сияния. А может, на самом деле он так и не сиял, может, только в воспоминании, от тоски и одиночества, ты сам наделил его этим ослепительным блеском.

Быть может, только раз за всю жизнь, да и то не к каждому, приходит вот такая сияющая минута. Возможно, есть даже такой закон, что минута эта и не может повториться.

— Брэд,  — окликнул кто-то.