Алёнушка для босса (СИ)

надо вспомнить все подробности... что же было дальше? Почему Бояров переспал со мной и бросил, пропав на долгие годы? Что-то не состыковывается...

Сжимаю виски заледеневшими от шока пальцами и зажмуриваюсь, напрягая память. Мозг напоминает завирусившийся компьютер - отчаянно буксует, отвоевывая крохи воспоминаний из архива памяти.

- Давай, давай... вспоминай... что случилось... - снова и снова шепчу, ощущая соленые слeзы на губах.

Но это сейчас неважно. Даже если Бояров вернется и обнаружит меня зареванной, плевать. Стоит ли переживать об опухших глазах, когда плачет раненое сердце? Гораздо важнее понять. Получить ответ на главный вопрос.

В пальцах снова вспыхивает боль - на этот раз от впившихся в ладони ногтей. Каким-то образом это ощущение подстегивает сознание настолько, что нужные воспоминания не просто приходят ко мне, а обрушиваются на голову жгучим болезненным потоком.

И тогда ответ вспыхивает яркой картинкой.

- Боже мой... - вырывается у меня стон стыда и отчаяния.

Внезапно ослабев, колени подгибаются. Сил хватает только на то, чтобы не упасть, а просто опустить дрожащее тело вниз. Сесть прямо на пол, зарывшись пылающим лицом в ладони.

Бояров не бросал меня. Я сама... сама отшила его!

Когда мы с ним разжали объятия, естественно, мне захотелось поскорее привести себя в порядок. Он проводил меня в туалет... но по дороге я избегала к нему поворачиваться и смотрела больше под ноги, опасаясь, что дурацкий яркий макияж размазался и превратил лицо в клоунскую маску... А когда вышла обратно в коридор, там меня поджидал настоящий Красавин.

Он был какой-то смурной, но быстро спрятался за своей фирменной улыбочкой. Спросил, как я себя чувствую. Обнял как-то нерешительно. Бросил скользящий взгляд через мое плечо... и впился, чуть ли не укусил губы эгоистично-карающим поцелуем. Я растерянно ответила, гадая, что с ним опять такое... и услышала собственное имя, прозвучавшее резко, как щелчок хлыста. И требование подойти.

Это был точно Бояров, других вариантов просто нет!

Он вышел из широких дверей мужского туалета по соседству с женским и стоял там неподвижно. Очень неподвижно. Освещение было тусклое, а я не стремилась рассмотреть того, кто меня звал. Да еще и вернулся страх, что это еще один отсидевший дружок из борькиной шайки.

Отогнать бы неприятное воспоминание, да совесть не позволяет. От правды отворачиваться вредно. И я самоедски безжалостно погружаюсь в нее.

Теперь понятно. Теперь мне многое понятно.