Аленький цветочек

Резко прозвучал приказ: – Отвечать!

Одновременно замдиректора ощутил холод стали на своих гениталиях. От ужаса и неожиданности он ахнул и простонал:

– Это… товарищ из Большого дома… фамилию не помню!

Что характерно – несмотря на поганое качество изображения и свою перевёрнутую позицию, рожу котообразного Кадлец вспомнил мгновенно. И все обстоятельства, с нею связанные.

– Из Большого дома? – усомнилась темнота. Острая колючая сталь жутко переместилась к анусу замдиректора. – Откуда ты его знаешь?

– Ай, ай… не надо… подождите… – Несчастный пленник дёрнулся и начал говорить очень быстро, понимая, что в случае промедления или запинки рука у его мучителя не дрогнет. – Он удостоверение показал… сказал, надо передать букет в лабораторию Звягинцева… Не знаю, почему сам не пошёл… Я человек подневольный… сделал, как приказали… Ай, ай, не надо!!!

Интонация явно не предвещала добра.

Ничего непоправимого с Андреем Александровичем по большому счёту пока не случилось, но от боли, ужаса и ощущения неотвратимости чего-то ещё более страшного он пребывал на грани обморока. Вот в таком состоянии люди плюют и на все подписки о неразглашении, и на клятвы покруче. Не все люди, конечно. Но многие.

– Давно… давно! Кныш мой псевдоним!.. Кныш!.. А тот, с букетом… сказал, что он от майора Уханова, куратора моего. Ай, ай!!! Не надо!!!

– Ладно, не буду. – Невидимый в темноте человек убрал наконец из промежности Кадлеца своё страшное лезвие. И слегка приласкал подвешенного коленом в челюсть: – Мы тебя по-простому…

Иван успел доехать до дому, загнать «девятку» в гараж и приступить к приготовлению пельменей, когда несчастный Кадлец очнулся. Было ужасно холодно и саднило буквально всё. Голова, интимные части, познакомившиеся с ножом, намятые верёвками щиколотки… а всего более, конечно, душа.

– Господи… Господи… – Замдиректора затрясся, заплакал, встал на четвереньки и принялся обшаривать себя в темноте. – Господи, да что же это такое?..

Никто ему не ответил. Лишь ветер завывал, срывая листву, – где-то далеко, южнее города, проходила стороной поздняя осенняя гроза. Отблески молний потревожили ночную птицу, она снялась с ветки и прокричала насмешливо, с издёвкой, с язвительным торжеством:

– Стукач-ч-ч-ч! Стукач-ч-ч-ч!

Кадлец тем временем обнаружил, что почти полностью одет. Почти. На нём снова была кожаная куртка, в которой он вышел из дому, старая шапочка-петушок, ботинки «Саламандра»… и более ничего. Ни брюк, ни трусов. Битых полчаса замдиректора крупного оборонного института ползал в темноте на четвереньках, обдирая замёрзшие коленки и щупая кругом себя мятую умирающую траву и кусты, но отсутствующих предметов одежды так и не обнаружил.