Аленький цветочек

 – Ты Жирику давала?.. Что-то матюгов не слыхать, не помер ли с голодухи?

– Давала, давала, утром ещё, – отозвалась Маша из комнаты. Она стояла перед зеркальной дверью платяного шкафа и пыталась сообразить, вызовет или не вызовет её внешний вид какие-нибудь нарекания с папиной стороны. – Спит как миленький. Тихий час у него.

Жириком они окрестили здоровенного говорящего попугая, случайно залетевшего в форточку. Маша обошла весь дом, а потом, озираясь – как бы кто не застукал за осквернением очередной водосточной трубы – всюду расклеила объявления о «потеряшке». Небось чей-то любимец, да и денег в зоомагазине такие стоят немалых. Увы, никто так и не откликнулся, и сугубо временное проживание в их квартире «птицы-говоруна» грозило, как всё временное, сделаться постоянным.

Имя пернатому они дали в честь видного российского политика. А что? Оба южных кровей, оба кичливы, драчливы и языкасты. Правда, по части ругани «попка» все же, наверное, поотстал, хоть и знал с полсотни звукосочетаний на редкость скабрёзного свойства и мастерски использовал их в различных жизненных коллизиях. Ещё в квартире обреталась… нет, не кавказская овчарка, вроде бы соответствовавшая имиджу Скудина, а – крыса. Декоративная. То есть белая с тёмно-серой отметиной на холке. Снабжённая фирменным сертификатом о непредставлении ею угрозы в плане холеры и чумы. Хвостатая была умна, носила кличку Валька, за обе щёки лопала «Педигри пал» и для поддержания формы бегала в колесе. Жирик держался вольноопределяющимся, летал где хотел, спал где придётся, столовался где дадут, гадил где приспичит… и по ходу дела громко ругался ужасными словами.

– Миленький?.. – Иван в задумчивости посмотрел на обои, обрызганные будто известью с мастерка, и решил быть оптимистом: – Хорошо, что коровы не летают.

«Ах, лето красное, любил бы я тебя…» В душном воздухе жужжали мухи, наглые, разъевшиеся, отливающие зелёным. На близком, хорошо просматриваемом балконе загорала девица, безуспешно (насколько знал Скудин) мечтавшая о карьере фотомодели. Результат насилия над организмом был костляв, неаппетитен и отчётливо напоминал бледную поганку. «Тощие ключицы фройляйн Ангелики меня не волнуют…» – брезгливо покосился Иван. От кого-то когда-то он слышал, будто манекенщиц, ни дать ни взять вчера сбежавших из Бухенвальда, продвинули на подиум «голубые» кутюрье, одержимые образом недоразвитого подростка. А что? Кого ещё могут вдохновить сорок восемь кило при росте под сто девяносто?.. Ко всему прочему, девица загорала «топлес», сиречь без лифчика, в одних неопределённо-серых, застиранных трусиках. Видимо, полагала, что на балконе «не считается».