Адвокат чародейки

Доктор, финн, учившийся в Петербурге, спокойный неторопливый человек, выразил некоторое неудовольствие и досаду оттого, что его вырвали из постели и едва ли не бегом поволокли к какой-то припадочной. Он осмотрел больную и заявил Желтовским, что дело плохо и что им следует поскорее сообщить родне барышни о ее неизбежном близком конце. Случай престранный, непонятный, и жизни в этом теле уже почти не осталось – она стремительно утекает прочь. Покидая дом Желтовских, доктор сказал: ежели что-то вдруг переменится – послать за ним. Случай сей, повторил лекарь, в медицине редкий, интересный, непонятный!

Александра Матвеевна уговаривала сына прилечь и отдохнуть. Она вызвалась подежурить у постели больной. Но Сергей отказался наотрез.

– Нет, мамочка. Позволь мне остаться с ней. Уж если ей и суждено уйти теперь, так пусть я буду рядом с ней, пусть ей не будет страшно от одиночества!

– Сережа, может, ты мне все-таки объяснишь, что все это значит? Что кроется за всеми этими разговорами, твоими визитами к Анатолю?

– Позже, мама, не сейчас. К тому же это не моя тайна. Не настаивай!

– Я не понимаю, что за странные недомолвки, тайны, интриги в нашем доме! – с некоторым раздражением произнесла Александра Матвеевна и тотчас прикусила язык, поняв, что сказала лишнее.

– Это наша семейная традиция – сочинять истории и скрывать тайны. Не так ли, маман? Впрочем, и об этом тоже позже поговорим.

Оставшись в комнате в одиночестве – не считая больной, – Сергей опустился на колени у кровати Розалии и взял ее за безжизненную руку. Александра Матвеевна, уходя, прикрутила лампу так, что она едва мерцала. Слабый свет лампы освещал бледное лицо девушки, ее заострившийся нос, темные, сбившиеся набок волосы. Но даже эти явственные признаки надвигающегося небытия не умаляли ее красоты. Наоборот: в ее чертах проступило нечто неведомое, неземное, магическое. Сергей прикоснулся губами к каждому ее пальчику. Так мать на морозе отогревает заледеневшие ручонки ребенка, отдавая им тепло своего дыхания. Вот и он надеялся передать ей часть своей жизни, своего тепла. Он вглядывался в лицо Розалии, и у него перехватывало дух от мысли, что скоро оно исчезнет во мраке могилы и он никогда, никогда не испытает счастья – не ощутит поцелуя этих губ! Он мотнул головой, отгоняя прочь навязчивое желание. Странно: ее губы были еще живые… Розовые, полные. Он наклонился, голова его закружилась, все поплыло перед глазами. Не так он мечтал лобызать ее, не на смертном одре, а среди жарких страстных объятий! Поцелуй был долгим, бесконечно долгим. Если бы он мог отдать в этот миг, в этом поцелуе, Розалии всю свою жизнь, – он сделал бы это с величайшей радостью.

Потом он упал на пол у ее изголовья. Нет, не произошло чуда воскрешения, как в сказке о мертвой царевне.