Последний адмирал Заграты

Шествие мирное, так что стрельбы не будет, люди просто выйдут на мосты, и тем откроют путь погромщикам из Нового города.

Джефферсон ругается.

Он видит, что в толпе полно уголовников и отребья из Отлитого Хусса. Но в первых рядах шли женщины. Сотни домохозяек, стучащих кастрюлями и сковородками. Сотни жен и матерей, уставших от лишений последних месяцев.

— Дайте нам еды!

— Дайте работу нашим мужьям!

— Нам нечем кормить детей!

Женщины идут впереди, прокладывая дорогу уголовникам, сезонным рабочим и отребью Отлитого Хусса. Понимают ли, что творят? Понимают ли, что их используют?

— Солдаты отказываются стрелять.

— А вы приказывали?"

"Сначала офицер отводит взгляд, но потом дергает плечом, смотрит на генерала и твердо отвечает:

— Да!

Но они отказались…

Ни разу до сегодняшнего дня не переживала Заграта столь масштабных гражданских волнений. Бунты случались, не без этого. Бывало, целые провинции полыхали, но армия всегда действовала быстро и решительно. Даже не армия — гвардия. Которая сейчас где-то на юге. Впрочем, во время бунтов им приходилось стрелять в вооруженных мужиков, а не в беззащитных женщин, так что неизвестно, как повела бы себя гвардия сейчас.

— Если отступим, они выйдут к площади Святого Альстера.

А там дворец, в котором трясутся от страха королевские дети.

Посланные в Новый город войска рассеяны, нужно выиграть время, чтобы этот дурак Синклер собрал в кулак хотя бы часть их и занял оборону в Старом городе. Нужна передышка. Нужно задержать толпу…

— Женщины!

— Генерал, куда вы?

Джефферсон дает шпоры, скачет по улице и осаживает кобылу в нескольких шагах от толпы. Один. Совсем один.

— Родные мои!

— Какой ты нам родной?

— Дави кровопийцу!

— Это он приказал стрелять!

— Женщины! Опомнитесь! — Старый генерал вкладывает в голос все свои силы. — Чего желаете вы? Еды? Но разве не король вам помогал? Разве не король открыл для вас государственные склады? Разве не король раздавал зерно? Король заботился о вас! Король опустошил казну ради вас! Женщины! Чего вы добиваетесь…

Лошадь под Джефферсоном опытная, стоит, не шевелясь, не обращая внимания на медленно окружающих ее людей, не мешая генералу. Лошадь олицетворяла само спокойствие, а старик — само красноречие. Он говорит не останавливаясь, говорит убежденно, говорит, стоя посреди толпы, и люди начинают прислушиваться. При появлении Джефферсона толпа слегка притормозила, потом подалась, взяв генерала в кольцо, но дальше не пошла. Бурлит вокруг, но бурлит негромко.

И накопленная ярость постепенно уходит, превращаясь в глухое недовольство. А людей недовольных, просто — чем-то недовольных, на солдат не пошлешь.

— Оружие мне, — шепчет Мучик. Его красивое лицо перекашивает лютая злоба.