Ада, или Отрада

Кстати, отныне нашим обычным положением будет Chère-amie-fait-morata (игра с родовыми и видовыми названиями той самой мухи) – впредь до дальнейших указаний».

«Но никаких сапфических форшмаков», пробурчал в подушку Ван.

«Ах, Ван, – сказала она, обернувшись и качая головой, не отрывая руки от опаловой дверной ручки в конце бесконечной комнаты. – Сколько раз мы уже говорили об этом! Ты ведь знаешь, что я всего-то бледная дикарка с волосами цыганки из бессмертной баллады, в нуливерсуме, в раттнеровском “пестром мироздании”, единственным законом которого является произвольная изменчивость. Ты не можешь требовать, – продолжала она где-то между щеками его подушки (поскольку Ада давно исчезла со своей кроваво-бурой книгой), – ты не можешь требовать благопристойности от дельфинетки! Тебе известно, что я по-настоящему люблю только мужчин и, к сожалению, только одного мужчину».

В намеках Ады на ее плотские приключения всегда было что-то красочно-импрессионистическое, но также и ребячливое, напоминающее камуфляжную окраску, или крохотные стеклянные лабиринты с двумя горошинами, или ардисовскую механическую катапульту – помнишь? – швырявшую вверх глиняных голубей и сосновые шишки, чтобы в них стреляли из ружья, или кокамару (русскую «биксу»), в которой орудуют миниатюрным кием на выстланной бильярдным сукном продолговатой доске, с лунками и обручами, колокольчиками и шпильками, между которых зигзагообразно скачет, звонко стукаясь, небольшой, как в пинг-понге, шарик цвета слоновой кости.

Образы – это грезы речи. Пройдя самшитовый лабиринт и багательные арки Ардиса, Ван углубился в сны. Когда он открыл глаза, было девять часов утра. Она лежала на боку, в согнутом положении, затылком к нему, и после этой открытой скобки ничего не было, содержимое еще не было готово к закрытию, и любимые, прекрасные, предательские, иссиня-черно-бронзовые волосы пахли Ардисом, но также и «Oh-de-grâce» Люсетты.

Послала ли она ему телеграмму? Отказала или отсрочила? Госпожа Винер – нет, Вингольфер, нет, Вайнлендер – первый русский, отведавший лабруску.

Тем временем препоручу себя д-ру Похмелову и его сильнейшей кофеиновой пилюле.

«Ну нет! – перебил ее Ван. – Два кофе, четыре яйца, et cetera. Не хочу, чтобы служащие знали, что у меня в постели две девушки. Для моих скромных нужд и одной довольно (teste Флорой)».

«Тушка никуда не пойдет!» – объявила дерзновенная Ада и одним изящным движением сорвала с сестры ночную рубашку. Люсетта невольно склонила голову, согнув хрупкий позвоночник, и откинулась на край Адиной подушки в застенчивом обмороке мученицы, рассыпав ранжевый жар волос по черному бархату мягкого изголовья.

«Разведи руки, дурочка», приказала Ада и сбросила верхнюю простыню, прикрывавшую три пары ног.