Ада, или Отрада

 – Этого просто не может быть. Ни единый проклятый близнец не в состоянии так сделать. Даже те, которых видела Бриджет, миленькая штучка, как я ее себе представляю, с этим свечным пламенем, играющим между ее оголенных сосочков. Обычно близнецы появляются на свет с разницей во времени, – продолжал он голосом помешанного, столь хорошо контролируемым, что он звучал скорее надменно, – редко составляющей менее четверти часа, – время, необходимое работающей матке для восстановления сил и расслабления с женским журнальчиком перед возобновлением своих довольно неаппетитных схваток. В очень редких случаях, когда матка просто продолжает автоматически сокращаться, акушер может воспользоваться этим, чтобы извлечь второе отродье, которое, таким образом, считается, скажем, тремя минутами моложе первого, что в случае династически счастливых разрешений от бремени, вдвойне счастливых, так сказать, – весь Египет сгорает от нетерпения, – может иметь, и имело, даже более важное значение, чем в финише марафона. Но живые создания, сколь бы многочисленными они ни были, никогда не рождаются à la queue-leu-leu. “Одновременные близнецы” – противоречие в определении».

«Ну уж не знаю, – протянула Люсетта (точно воспроизведя унылую интонацию своей матери, произносившей эту же фразу так, как будто подразумевала признание своей ошибки и невежества, но каким-то образом придавала, благодаря едва заметному кивку скорее снисходительности, чем согласия, справедливому возражению собеседника налет трюизма и скуки). – Я только хотела сказать, – продолжила она, – что он был красивым испано-ирландским юношей, темноволосым и белокожим, и люди принимали их за близнецов. Я не говорила, что они действительно были близнецами. Или “дройней”».

Дробней? Как две дробинки? Двоицей? И кто это так произносил? Кто? Кто? Капающая свечка-овечка во сне? Живы ли сиротки? Но мы должны выслушать Люсетту.

«Спустя год или около того она узнала, что Джонни находится на содержании у старого педераста, и порвала с ним, а тот выстрелил себе в голову на пляже во время прилива, но серфингисты и хирурги спасли его, и теперь его мозг поврежден, он больше не сможет говорить».

«К немым всегда можно обратиться в крайнем случае, – мрачно заметил Ван. – Он мог бы сыграть безъязыкого евнуха в фильме “Стамбул, мой буль-буль” или конюшенного, переодетого дворовой девочкой, приносящей письмо».

«Ван, я тебе сильно наскучила?»

«Ах, глупости, это пикантная и волнующая история болезни».

Потому что вышло в самом деле преотлично: за три года изничтожить трех, да к тому же ранить четвертого.