Ада, или Отрада

Он боялся потерять сознание, но, возможно, все же на минуту забылся, поскольку в следующий миг Джонни уже держал в руках его письмо, собираясь спрятать его в свой карман.

«Порви его, болван», сказал Ван с непроизвольным стоном.

Подошел капитан и несколько дрожащим голосом осведомился: «Держу пари, вы не в состоянии продолжать, не так ли?»

«Держу пари, вы только и ждете…», начал Ван, который хотел сказать «только и ждете от меня новой пощечины», но рассмеялся на слове «ждете», и мышцы веселья дрогнули с такой нестерпимой болью, что он умолк на полуслове, склонив росистое от пота чело.

Тем временем Арвин превращал лимузин в карету скорой помощи. Обивку обложили расчлененными газетами, к которым суетливый капитан прибавил пустой картофельный мешок или нечто в этом роде, гнившее у него в багажнике, после чего, вновь покопавшись в нем и проворчав об «убийственном беспорядке» (как нельзя более уместный оборот), решил пожертвовать допотопным грязным макинтошем, на котором когда-то издох его незабвенный дряхлый пойнтер по дороге в ветеринарную клинику.

С минуту Вана не покидала уверенность, что он все еще лежит в автомобиле, в то время как он находился в общей палате «Приозерного» госпиталя («Приозерный»!), между двух рядов по-разному забинтованных, бредящих, храпящих и стенающих мужчин. Осознав это, Ван первым делом возмущенно потребовал, чтобы его поместили в самую лучшую отдельную палату и доставили из «Мажестика» его чемодан и альпеншток. Вторым делом он потребовал, чтобы ему сказали, насколько серьезна его рана и как долго он будет прикован к постели. Третье его действие было связано с возобновлением поисков, составлявших единственную цель его визита в Калугано (визита в Калугано!). Новое обиталище Вана, в котором останавливались (проездом) страдающие разбитым сердцем короли, оказалось точной копией его гостиничных апартаментов, только в белом цвете: белая мебель, белый ковер, белый полог над постелью. Вставкой, так сказать, была Татьяна, неотразимая и гордая молодая сиделка с черными волосами и фарфоровой кожей. (Кое-какие ее позы и жесты и та гармония между шеей и глазами, которая составляет особую, еще не раскрытую тайну женской грации, странным и болезненным образом напоминали ему Аду, и он искал спасения от этого наваждения в мощном отзыве своего естества на прелести этой Татьяны, тоже ангела-мучителя в своем роде. Вынужденная неподвижность не позволяла ему играть с ней в кошки-мышки мультипликационных погонь и засад. Он умолял ее помассировать ему ноги, но Татьяна, испытующе взглянув на него своими серьезными темными глазами, поручила эту задачу Дорофею, здоровенному санитару, который мог вынести Вана из постели, как больного ребенка, обхватившего руками могучую выю.