Некоторые не попадут в ад

В Донецке, спору нет, много прекрасных женщин, — лучше не бывает, может, в Латинской Америке только, да и то вопрос, — но здесь явилась новая порода, другая закладка, иной коленкор: речь, повадки, независимость, женское остроумие по исконно русским образцам.

Глава вёл себя как самый радушный хозяин — и республика была его домом; он хотел в один день показать сразу всё: мы были на стрельбище — жена и старшая дочь без вопросов взяли в руки оружие и стреляли метко, никакого девичьего кокетства: «Ой, да что вы, мы не знаем!» — оказалось, что всё знают; он вида не подал, что оценил, — но оценил.

Дочку обнял, что-то наговаривал ей в ухо, она отвечала: «Да. Да. Поняла» — спустя миг из мишени летели бумажные хлопья.

Саша Казак мне всё подмигивал: «Видишь, да? Глава счастлив!» — когда Глава был счастлив, Казак был счастлив вдвойне.

Мы съездили к донецкому аэропорту — битому, перебитому, искалеченному, порушенному, превращённому уже после смерти в живой, продолжающий оборону музей. Мы прокатили по всему августовскому, полному цветов, начищенному, как к проезду свадебного кортежа, Донецку; вечером поужинали там, где нас, по его звонку, уже ждали, как самых невиданных гостей; еле расстались, в общем.

Школы, садики — всё побросали. Здесь, в Донецке, — никуда не пошли, жене хватило нервных перегрузок там, в большой России; обучались на дому, чтоб под приглядом.

Это что означало: старшая дочка читает учебник по географии или, скажем, ботанике — потом пересказывает зачарованным бойцам из лички, чаще всего Злому, реже Тайсону. За полгода бойцы серьёзно подросли в знаниях. Мир открылся им с новых сторон.

Со своей стороны, бойцы делились чем могли: сборка-разборка оружия; на полигон катались через день.

Дом стал — полная чаша.

Дочка вечерами играет на скрипке: моё отцовское сердце ликует.

С моими пацанами во дворе — футбол ежедневный.

Через забор стоял пустующий дворец. Мы как-то заметили, что он стал оживать: то окно загорится, то другое. Однажды в нашем закрытом дворике, как раз во время футбола, стали подниматься гаражные ворота, которые целый год были намертво закрыты. Моя личка увидела шесть ног в гражданских брюках — и, не дожидаясь, пока появится остальное, тут же заняла позиции. Граф был старшим, рядом Тайсон и Злой.

Когда ворота полностью поднялись, там стояли три знакомых нам на лица мужика, идеально обустроенных физически; на них смотрело сразу три автоматных ствола.

Они медленно подняли руки.

Тот, что по центру, тихо и доверительно сообщил: «Мы — пушилинские».

«А, хорошо, — сказали мои. — А это наш дворик».

Центровой показал, что у него в поднятой руке пульт ворот, чуть раскрыв пальцы.

Ему кивнули: да мы видим, видим — правильно, жми кнопочку, опускай крышечку.